Параноики вопля Мертвого моря - Гилад Элбом

— К чему ты клонишь, Кармель?

— К тому, что убийство есть преступление, и неважно, какой у него мотив. Преступление не перестает быть преступлением только потому, что у него есть расовая подоплёка, романтическая подоплёка или политическая подоплёка.

— И что?

— По той же схеме: преступление не перестает быть преступлением, потому что имеет психотические мотивы.

— И кто должен решать, кому сидеть в тюрьме, а кому в психиатрической больнице?

— Доктор Готтердаммерунг[52].

— Химмельблау.

— Все равно. Смысл вот в чем: у тебя нет другого выхода, кроме как доверить профессионалу поставить точный диагноз.

— Но если человека надо судить по его поступкам, и если каждый человек отвечает за свое поведение, для любого психиатрического диагноза просто нет научного обоснования.

— И все равно кто-то должен принимать решение.

— Но почему это доктор Химмельблау?

— А почему нет?

— А почему не я?

— Она — врач.

— Но она же не принимает объективного беспристрастного решения.

— Она — врач. Это — её решение.

— Что означает, что это не обоснованное научное решение. Если человек принимает решение, это никогда не будет чисто медицинским решением, свободным от моральных суждений.

— А что не так с её решением?

— Потому что это чушь.

— Даже есть это чушь, это реальность.

— Кто это сказал?

— DSM.

— Это всего лишь книга.

— Книга, в которой перечислены психиатрические болезни и критерии диагностики.

— Книга, которую написали люди. Люди с субъективными мнениями. Люди с социальными и политическими взглядами.

— Люди, которые сыграли в эту игру, Гилад. Люди, которые завершили курс академического образования и стали врачами. Ты же не можешь закончить какую-то работу по «Робинзону Крузо».

— Но если она посылает человека в военную тюрьму, она ставит ему политический диагноз, а не медицинский.

— Ну так допиши свою идиотскую работу, получи степень, поступай в аспирантуру, получай ещё степень, станешь врачом или юристом или чем ещё — а потом можешь держать своего дружка-убийцу в психушке.

Я выглядываю в окно. Снова облачно. И холодно. Не люблю такую погоду. Мне, наверное, нравится, когда жарко. Как в Тель-Авиве. Я там жил в течение года, это был мой последний год в армии. Меня перевели обратно в Академию военной разведки преподавать арабский новобранцам. Я снял в Тель-Авиве маленькую квартиру-студию и получал от города удовольствие. Да, летом там жарко, как в аду, зато всегда можно пойти на пляж. И никогда зимой не замерзнешь до смерти, не то что в Иерусалиме. Я говорю «замерзнешь до смерти» — это, конечно же, чистой воды гипербола. Канадцы или русские смеялись бы над тем, что минус два для меня — уже холодно. Мне все равно. Пусть смеются. Посмотрел бы я, как они выживут летом в Тель-Авиве.

В Тель-Авиве я открыл для себя Даниэля Альмога, моего любимого поэта, писавшего на иврите. Я знал о нем, и вроде даже читал его стихи, но только приехав в Тель-Авив, я по-настоящему оценил его поэзию. Было в этом городе что-то такое, что вдохновило меня собирать его книги и снова и снова перечитывать их и заучивать наизусть его стихи:

щелями в которые вставляешь записки

для связи со вспыльчивыми идолами

нанося безусловное удовольствие субъектам

пленникам на родной территории работающим

в длинных туннелях укрепленные паспорта

мыльные пушки восковые крылья

старые папки гвозди заточенные

до утилитарного совершенства домашние трубы

чтобы сдуть кирпичи пробей дыру

в воплях оливковых тел не убираясь к черту

чтобы цитировать старого Дэйва ни белое

ни самое время ни точное ни кончающееся

Однажды, в типичный пятничный Тель-Авивский полдень (жарко, липко, медлительно), сидел я дома и просматривал газету за выходные и увидел маленькое объявление в рекламной колонке: «Поэту Даниэлю Альмогу требуется помощник-переводчик». Помните, я говорил, что иврит — это язык, в котором есть различение между мужским и женским родом существительных? Ну так вот, «помощник» в объявлении был женского рода, так что я позвонил коллеге по преподаванию арабского, младшему лейтенанту, и пригласил её на чашку кофе. Мы немного побеседовали, в основном о разных способах образования страдательного залога, а потом я попросил её позвонить ему.

Его не было дома. Я попросил её оставить сообщение. Он перезвонил через час. Я снял трубку. Сказать, что я волновался — ничего не сказать. Даниэль Альмог звонил мне домой. И я разговаривал с ним. Он спросил, можно ли позвать к телефону Ширу, я ответил «сейчас» и передал ей трубку. Это, конечно, немного, но между нами состоялся некий акт коммуникации, пусть даже короткий и деловой.

— Вы знаете французский? — спросил он у неё.

— Нет.

— А немецкий?

— Нет.

— Русский?

— Очень жаль, но нет.

— Английский?

— Да.

— Это ваш родной язык?

— Нет.

— Печатать умеете?

— Боюсь, что нет.

— Да ничего, — сказал он. — Приезжайте.

Она повесила трубку.

— Старый развратник, — сказала она.

— Он великий поэт, — сказал я.

Через несколько месяцев он умер, и во всех газетах писали, что он был безнадёжным бабником. Шира позвонила мне: «Вот видишь?»

— Ему просто было одиноко, — сказал я.

— Напиши уже свою работу, — говорит Кармель, — вместо того, чтобы тратить время на свою дурацкую книжку.

— Я думал, тебе понравилась моя книга.

— Ну так вот. Она мне не нравится.

— Почему?

— Скажу тебе честно: я считаю, что такое время, как сейчас, требует более серьёзного и ответственного отношения к литературе, такого подхода, который сосредоточится на нашей общей вере в единство и человечность перед лицом всех ужасов, что творят наши враги.

— Значит, тебе не нравится, так что ли?

— Само собой, я не хочу отбивать у тебя охоту работать над этим проектом, но мне кажется, что игривая метабеллетристика и полная отсылок к самому себе проза — это такие изощрённые штучки, которые более уместны в более благоприятное время, в те дни, которые, несомненно, придут в будущем. А вот сейчас, когда наши солдаты рискуют жизнями каждый день для того, чтобы защитить саму твою возможность творить литературу, тебе, несомненно, следует умерить свой сарказм и критику и свести ядовитую иронию и неблагодарные пародии к минимуму.