Пепел и песок - Алексей Беляков

В подвале клуба «Ефимыч».

Мой ослепительный официант, лучший друг позавчерашних интеллигентов:

— Я знаю, что вы будете! Во-первых, двести грамм водки. Во-вторых, потом еще сто пятьдесят…

— Нет, ошибся. Никакой водки. Иначе я захлебнусь. Принеси снотворного.

— Что?

— И побольше.

— У нас нет снотворного.

— Как же мне уснуть?

— Вы всегда так интересно шутите. Кстати, а что вы сейчас пишете? Мне страшно интересно.

— Сказать?

— Да, если можно. — Официант с волнением протирает чистый стол, огибая оазис с солонкой и перечницей.

— Гур-гур.

— Что?

— Гур-гур.

— Знаете, у нас тут на днях появилось блюдо «Гур-гур имени Марка Энде». Это набор сыров. А что это слово означает?

Крик из-за забытых желтых занавесок, из старого окна четвертого этажа в переулке Вечность обрывает наш диалог:

— Бычок-песочник! Я вычислил тебя!

Позволю здесь стремительную череду комических кадров.

Карамзин висит в петле над диваном фон Люгнера.

Карамзин лежит на диване фон Люгнера с полуприкрытыми белыми глазами, из его треснутых губ стекает пена — на крепкую немецкую обивку. Грязный пол украшают несколько белых таблеток.

Карамзин сидит на диване фон Люгнера и, аккуратно вставив в рот холодный ствол пистолета, нажимает на спусковой крючок.

Он подходит к моему столу. На его плече висит полуистлевшая сумка «Москва-0». Официант удрученно отодвигает для него тяжелый стул. Карамзин садится и берет в руку солонку:

— Что за вещица, и мне пригодится! Ты узнал меня? Ты думал, я давно умер?

— Узнал, Карамзин. По губам.

Да, Бенки, он живой. Я много раз хоронил его в своих бумагах, уничтожал подробной казнью, пронзал острым карандашом, но он живой. Даже стигматов на руках от графита не осталось. Не так могуч мой божественный дар, чтобы убить по-человечески.

Официант тихо, как на поминках, спрашивает Карамзина:

— Вы сейчас будете заказывать? Принести меню?

— Блины у вас тут подают?

— Блины? Есть.

— Надеюсь, как у бабушки его?

— Как у нашего шеф-повара.

— Тогда не надо, дай борща пожирней.