Пепел и песок - Алексей Беляков

— Марк, почему вы остановились?

Молчу. Я идол минутный. Величественный, как перед грозою.

— Марк, продолжайте скорее! Это же самый финал.

Пора. Продолжаю.

«Сперва как в дреме: будто грядет грандиозный трамвай. Так дрожит тротуар. У прохожих драматически трясутся головы и стучат зубы.

Но нет никакого трамвая. Дрожь превращается в гулкие колебания.

— Вон там! — вскрикивает мальчик, падая со скейтборда.

Все поворачиваются по вектору его вопля.

На закат.

Теперь это видит каждая тварь.

Песочная пирамида Московского государственного университета дряхлеет. Четыре его бастиона скрываются в бурой пыли. С самой вершины главного здания, со шпиля, с визгом срывается звезда в обрамлении гордых листьев лавра.

Один из прохожих крестится, шепчет: „Мать твою!“ и поспешно достает телефон, чтобы снимать бесценный крах.

Вкусный кусок Воробьевых гор вместе с трамплином, японскими туристами и осколками мраморной балюстрады двигается вниз, к Москва-реке.

— Черт возьми! — восклицает профессор уже стертой истории. — Моя кафедра!

В этот самый момент под облысевшими яблонями в искривленном от ужаса университетском саду лежат семь студентов, среди которых любимица профессора, Румина. На мгновенье наступает загадочное затишье. Студенты медленно поднимаются, словно ожившие помпейские статуи.

— Что это было? — кашляя, спрашивает Румина.

Ответ приходит сверху, с фасада. Всех семерых тут же придавливает каменным исполином с циркулем в божественных руках.

Профессор Бурново стоит на трамвайной остановке, полчаса назад он закончил семинар по прогнозированию исторических процессов. Румина должна была прийти к нему сегодня вечером.

— Землетрясение! Землетрясение! — люди хотят скрыться, исчезнуть из внезапного ада, но не в силах двигаться.

Большинство из них при этом уже держат в руках телефоны скорби, направленные глазками туда, где здание университета оседает, как ветхозаветный торт.

— Это не землетрясение, — профессор шатается на твидовых ногах. — Это мой просчет. Я не успел… — Он легко, как призрак, улыбается. — Ведь это и есть та самая Пирамида, о которой мне писали эти сволочи из „Союза Б.“. Так просто!

Больше он ничего не произнес, хотя рот его открыт и забивается пылью. Видимо, теперь безумный профессор хохочет, но за тектоническим гулом его уже не слышно.

Вертолеты МЧС не смеют приблизиться к контуру катастрофы, и пилоты лишь по-детски матерятся, что слышно сквозь густые помехи.

Над городом поднимается магический гриб пыли, его освещает закатное солнце и, будьте уверены, — такого зрелища не досталось даже пошляку Наполеону».

— Энде. Конец первой серии, — Я улыбаюсь и подбрасываю стопку листов вверх, к противопожарным датчикам. Жест я продумал заранее, отрепетировал под присмотром сверкающих глаз моего Лягарпа. Листы с мучительными вздохами разлетаются по кабинету. Этюд удается. Один лист любезно ложится точно на голову Эвглене Галимовне. Она снимает его, поправляет черную шаль и протягивает листок мне:

— Марк, дорогой, вы бы не разбрасывались!

Кроме нее, главного редактора компании МРТВ-кино, на тугих креслах расположены в римских позах мой вечный продюсер Йорген и еще двое молчаливых граждан, имен которых, пожалуй, даже не буду приводить: вряд ли они еще мне понадобятся. Один серый, другой серый. Два унылых гуся. Да и не помню я их имен. Я умею обходиться вообще без имен. Имя — прах, который я попираю своими кедами. Я получил монаршее право называть людей так, как мне выгодно. Как требует того мой тайный пакостник-драматург. Пусть будут пока обозначены, как два ШШ, — на каждого чёрта по четыре черты. Чем не щедрость?

Йорген убирает во внутренний карман вельветового пиджака курительную трубку: он держал ее, остывшую, в зубах все то время, что я артистично декламировал синопсис.

— Ну, как вам? — строго спрашивает Йорген ШШ.

— А не много трупов?

— Много? Разве это много, ну? А что может быть сильнее смерти? Рассуждая чисто эстетически, — Йорген достает из другого кармана новую трубку. — Только не произносите слово «любовь».

— Мы и не произносим.

— А этот жуткий финал — просто отлично.

— Хотя лично мне Румину жалко. — Эвглена Галимовна потягивается, шаль снова падает. — Кстати, кто ее будет играть, как вам кажется?

— Подождите, — Йорген трубкой ставит акцент. — Это дело шестнадцатое. Что вы вообще думаете про это?

— А что говорить? После долгого перерыва Марк написал шедевр. Не то, что бы это был синопсис в прямом смысле слова…

— А вы что хотели? — Йорген сладко хрустит пакетом с табаком. — Он писал это всю Депрессию. Оттачивал стиль. Можно было бы за это время и «Анну Каренину-2» сочинить.

— Я не возражаю! — смеется Эвглена Галимовна. — Мы привыкли к такой методе Марка… — Она поворачивается ко мне, шевелит пальцами в серебряных оковах. — Марк, а кто вы по образованию?

— Физик.

— Да? — серебряные пальцы блестят изумленно. — Неожиданно. Обычно сценаристы — это всякие филологи, историки… Ну и выпускники ВГИКа иногда…

— Очень курить хочется! — Йорген протягивает руку с трубкой, словно просит, чтобы в ее жерло положили несколько мелких-мелких монеток.

— Надо бросать курить! — требуют ШШ.

Йорген произносит «Ннннда?», двум ШШ нечего ответить.

Эвглена Галимовна встряхивает шалью:

— Знаете, у меня есть только один технический вопрос, но он тут очень важен. Я все-таки не поняла, как это здание может рухнуть, если что-то там отключить?

Йорген указывает трубкой в преисподнюю:

— Там включены установки с жидким азотом. Они подмораживают весь фундамент. Здание Университета слишком тяжелое, а почвы там слишком слабые. Ну?

— И если не морозить, то все рухнет?

Йорген вставляет холостую трубку в рот и смиренно продолжает:

— Конечно. На этом и строился расчет этих ребят из «Союза Б». Помните, что они писали профессору в последнем своем письме? Как там, Марк?

— Настанет оттепель, и Пирамида рухнет.

— А, да! Просто мне в этот момент как раз Акоп звонил. У него опять проблема со сценаристами. Уже пятого пробуют — ничего не получается. Так что с озоном?

— Азотом, — сипит трубка Йоргена.