Вопрос на десять баллов - Дэвид Николс

– Не сомневаюсь…

– Поэтому давай сменим тему, ладно?

– Давай.

– Это твой батончик «Марс»? – спрашивает она, и на мгновение меня охватывает тревога, потому что я не могу вспомнить, должен ли я бойкотировать батончики «Марс» или нет.

– Угу.

– Тогда давай сюда. – Я покорно вручаю шоколадку Ребекке, и она откусывает немного и пару секунд жует. – Почему все, что ты ешь и пьешь, коричневое? Никогда не видела столько коричневой еды. От тебя не убудет, если ты съешь хоть пару кусочков фруктов или овощей, хотя бы изредка…

– Ты говоришь прямо как моя мама.

– Правильно, она у тебя мудрая женщина. Ты ее слушайся. И меня. – Ребекка откусывает еще кусок. – Так ты ее, значит, видел? – спрашивает она с набитым ртом.

– Кого? Маму?

– Нет, не маму…

– Тогда кого же?

– Сам знаешь кого, эту чертову Фэрру Фосетт.

– А, всего пару раз.

Ребекка еще раз откусывает от батончика, затем бросает его передо мной на стол, куда он приземляется липкой стороной.

– А она тебе… все еще нравится?

Я понимаю, что существует вполне реальная угроза получить в глаз чайной ложкой, поэтому я очень тщательно подбираю слова и в конце концов говорю:

– Пожалуй, да.

– А как ты считаешь, что она о тебе думает?

– Думаю, она находит меня… интересным.

Ребекка смотрит на меня, что-то собирается сказать, но снова выглядывает в окно и начинает что-то рисовать на запотевшем окне – на этот раз улыбающуюся рожицу.

– Интересным, говоришь? Да уж, так трогательно смотреть, как ты тут слоняешься – настойчивость пред лицом безразличия. Это очень… отважно, – говорит она, скривив губы.

– Ага, не без того. Думаю, выбора у меня все равно нет, честно говоря.

– Нет, Брайан, выбор всегда есть. У тебя всегда есть шанс – становиться или не становиться полным и законченным ботаником.

В середине дня возвращаясь домой, я вижу, как Маркус выходит из дома и закрывает входную дверь. Я бросаюсь за угол и даже прикидываю, не смыться ли мне, но ноги по-прежнему плохо слушаются меня. Кроме того, он меня уже заметил и ждет на верхней ступени, постукивая по ладони невидимой скалкой.

– Приветик, Маркус!

– Привет, Брайан.

Я пытаюсь проскользнуть мимо Маркуса внутрь, чтобы убраться из-под мороси, но он остается на месте.

– Извини за прошлую ночь, Маркус, – говорю я.

Ах ты, гнида мелкая!

– Ты ведь знаешь, что гостей нельзя оставлять ночевать в общежитиях нашего университета, правда?

– Да, знаю… – подтверждаю я, снимая его очки летчика с лица.

– Я хочу сказать, что и мы с Джошем хотели бы оставить у себя гостей, но мы этого не делаем, потому что мы уважаем университетские правила…

– Знаю, Маркус, – киваю я, ломая очки пополам точно посередине дужки…

– И сколько еще он здесь пробудет?

– Не знаю. Может, еще пару дней. До тех пор, пока не приведет свои мысли в порядок… – Я швыряю сломанные очки на землю и растаптываю стекла ногой…

– Сдается мне, пары дней на это не хватит…

Я смотрю на окно моей спальни – вдруг Спенсер до сих пор лежит в кровати и слышит наш разговор – и говорю, понизив голос:

– Завтра. Завтра его здесь не будет.

Маркус взвешивает мое предложение и в конце концов находит его приемлемым.

– Ладно, завтра. Но не позже, – говорит он, прошмыгнув мимо меня, и я засаживаю ему ногой по копчику, отчего он летит вниз по каменным ступеням и разбивается насмерть. – Удачного тебе дня, ага? – говорю я.

В сером свете позднего утра моя спальня представляет собой месиво из рамы кровати, конвертов пластинок, пальто и матрасов, одеял и мокрых полотенец. Витает какой-то резкий, одуряющий запах аммиака и алкоголя, и такое ощущение, что стоит зажечь спичку, и моя спальня взорвется, так что я, несмотря на дождь, распахиваю окна настежь и включаю верхний свет, чтобы посмотреть, не валяется ли Спенсер где-нибудь под одеялом. Его нигде нет. Вместо Спенсера я нахожу записку на столе – кривые каракули на листе формата А4: «Ушел в паб. Увидимся позже».

Дорожный будильник на каминной полке показывает 11:55. Рядом с часами стоит столбик монет – это я вчера вечером выложил мелочь из карманов. Здесь должно быть примерно четыре фунта пятьдесят пять пенсов, но я все равно считаю, на всякий случай.

Четыре фунта пятьдесят пенсов.

Не знаю, что расстроило меня больше – мысль о том, что Спенсер ушел в паб до полудня, или тот факт, что я проверил, не украл ли он у меня деньги.