Жена-22 - Мелани Гидеон

Посреди ночи меня будит крик Зои. Мы с Уильямом подскакиваем и смотрим друг на друга.

– Это же бабушкины сказки, – говорит он, – или нет?

За те несколько секунд, которые уходят на то, чтобы выбраться из спальных мешков и расстегнуть палатку, мы успеваем услышать несколько пугающих звуков: вопль Питера, топот ног, шлепающих по грязи, и вновь вопль Питера.

– О господи, господи, господи! – кричу я. – Ну беги же, скорее!

– Дай мне фонарь, – рычит Уильям.

– Что ты собираешься с ним делать?

– Разможжить башку медведю, а ты что подумала?

– Шуми как можно громче. Кричи. Маши руками, – говорю я, но Уильяма уже нет.

Я делаю несколько глубоких вдохов и выдохов, а затем крадусь за ним, и вот что я вижу: Зои в ночной рубашке и босиком угрожающе размахивает гитарой, словно битой. Джуд стоит на коленях, опустив голову, как на плахе. Питер растянулся на земле, над ним склонился Уильям.

– Он в порядке, – кричит мне Уильям.

Люди из соседних палаток сбежались на шум и стоят по периметру нашего участка. На головах у всех фонарики. Они выглядят как шахтеры, если не считать пижам.

– Все нормально, – говорит Уильям. – Возвращайтесь в палатки. Все под контролем.

– Что случилось?!

– Простите меня, Элис, – говорит Джуд.

– Ты что, плачешь, Джуд? – спрашивает Зои, опускает гитару, и ее лицо смягчается.

– Где медведь? – не успокаиваюсь я. – Он что, убежал?

– Нет никакого медведя, – стонет Питер.

– Это был Джуд, – говорит Зои.

– Джуд напал на Питера?

– Я только хотел сделать Зои сюрприз, – говорит Джуд. – Я написал для нее песню.

Я подбегаю к Питеру. Его рубашка задрана, я вижу на животе рану и зажимаю рот рукой.

– Питер услышал, как я вскрикнула, и бросился меня спасать, – говорит Зои, – со своим вертелом для приготовления пастилы.

– Он бежал, – объясняет Джуд, – и вертел застрял в земле.

– А потом Питер на него напоролся, – говорит Зои.

– Да чтоб тебя, – стонет Питер. – Я ради тебя упал на свой меч.

– Почти нет крови. Это плохо, – говорит Уильям, освещая рану фонариком.

– А что это за желтая штука оттуда лезет? – спрашиваю я. – Гной?

– Думаю, это жир, – говорит Уильям.

Питер взвизгивает.

– Все нормально, ничего страшного, – говорю я, пытаясь сделать вид, что жир, торчащий из открытой раны – самая обычная вещь. – У всех есть жир.

– Это значит, рана довольно глубокая, Элис, – шепчет Уильям. – Ее нужно зашивать. Мы должны отвезти его в больницу.

– Я только что посмотрел “Скажи что-нибудь”[64]с Джоном Кьюсаком, и это меня вдохновило, – продолжает объяснять Джуд.

– In Your Eyes . Мне нравится Питер Гэбриэл, – хмыкает Питер. – Хорошо бы твоя песня того стоила.

– Ты написал для меня песню? – спрашивает Зои.

– Это твоя машина, Джуд? – спрашивает Уильям, показывая на “тойоту”, припаркованную возле нашего участка.

Джуд кивает.

Уильям помогает Питеру подняться.

– Поехали, ты поведешь, Питер ляжет на заднем сиденье. Элис, вы с Зои поедете за нами на нашей машине.

– Что ты гонишь как сумасшедшая, – ворчит Зои. – Совсем не обязательно висеть у них на хвосте.

– Ты знала, что Джуд приедет?

– Нет! Конечно нет!

– Кому ты всю дорогу писала эсэмэс?

Зои скрещивает руки и смотрит в окно.

– Что между вами происходит?

– Ничего.

– Из-за “ничего” он проехал посреди ночи четыреста миль, чтобы спеть тебе серенаду?

Хоть я и ужасно злюсь на Джуда – почему он не мог устроить свой сюрприз в дневное время? – то, что он сделал, кажется мне безумно романтичным. Мне очень нравилось “ Скажи что-нибудь ”. Особенно знаменитая сцена, когда Джон Кьюсак стоит возле машины в этом своем старомодном плаще с накладными плечами и держит над головой магнитофон – “Я вижу дверь в тысячу церквей в твоих глазах”. В этих девяти словах – вся жизнь подростка из восьмидесятых.

– Я не виновата, что он за мной таскается.

– Он написал для тебя песню, Зои.

– Тоже не моя вина.

– Я видела, как ты на него смотрела. Совершенно очевидно, что ты к нему неравнодушна. Наконец-то! – говорю я, когда мы выезжаем с проселочной на асфальтированную дорогу и Джуд прибавляет скорость.

– Я не хочу это обсуждать, – говорит Зои, закрывая лицо рукой.

Мы едем по пустынному шоссе мимо лугов и полей. Кажется, что луна сидит на дорожном ограждении.

– Где этот чертов госпиталь? – взрываюсь я через несколько минут. Наконец справа я вижу группу залитых светом зданий.

Больничная стоянка почти пуста. Я мысленно возношу благодарственную молитву, что мы оказались в такой глуши. В детском госпитале в Окленде нам пришлось бы ждать приема не меньше пяти часов.

Я забыла про швы. Собственно говоря, я забыла и про уколы лидокаина, которые делают перед операцией.

– Наверное, лучше отвернуться, – предлагает врач отделения скорой помощи, взяв в руки шприц.

Когда мы смотрим фильм, в котором есть хотя бы намек на секс, Питер всегда спрашивает: “Мне отвернуться?” Если герои полностью одеты и только катаются по кровати, или целуются, или обнимаются, я говорю “нет”. Если похоже, что в кадре вот-вот замаячит член, я говорю “да”. Я знаю, что он видел сиськи в интернете, но он еще ни разу не смотрел на них, сидя рядом со своей матерью. Не знаю, кто из нас в этой ситуации чувствовал бы себя более неуютно – он или я. Он еще не готов. Он не готов и к тому, чтобы смотреть, как ему вкалывают лидокаин.

– Отвернись, – говорю я Питеру.

– Вообще-то я к вам обращался, – говорит врач.

– Меня не пугают уколы, – говорю я.

Питер смертельной хваткой вцепляется мне в руку.

– Я буду себя отвлекать. Легкой и непринужденной беседой.

Его глаза напряженно смотрят в мои, но мой взгляд непроизвольно ускользает в сторону шприца.

– Ма, я хочу тебе кое-что сообщить, и это может оказаться сюрпризом.