О красоте - Зэди Смит

В своей барочной манере Клер заговорила о поэзии земли, и, хотя ее ученики задумчиво кивали, ими овладела плохо скрываемая апатия. Они бы лучше послушали о Мике Джаггере или Сэме Шепарде{30}, из-за которого, как они знали из Интернета, Клер и уехала в Монтану. Пейзажи их не привлекали. То ли дело поэзия темперамента, романтические личности, разбитые сердца и страсти в клочки. Пресытившаяся всем этим Клер населяла свои нынешние стихи дикой флорой и фауной Новой Англии, ручьями, долинами, горными кряжами. Но воспевание природы было не так популярно, как чувственные стихи ее юности.

Принесли еду. Клер продолжала говорить о пейзажах. Явно о чем-то размышлявшая Зора прервала ее монолог:

— Но как вам удается не впасть в пасторальный лепет? Ведь описание всяких пейзажных красот аполитично. Вергилий, Поуп, романтики. К чему это идеализирование?

— Идеализирование? — в замешательстве переспросила Клер. — Не думаю, что я и правда… Знаете, мне всегда казалось, что, например, в «Георгиках»…

— Где?

— У Вергилия. В «Георгиках» природа и радости сельской жизни — основа всякого… — начала Клер, но Зора ее не слушала. Клер утомляла ее своим преподаванием. Она ничего не знала о философах, теориях и последних направлениях мысли. Иногда Зоре казалось, что Клер не хватает образованности. Она то и дело говорила «у Платона», «у Бодлера», «у Рембо», как будто у них у всех вагон времени и они могут читать, что заблагорассудится. Зора нетерпеливо моргала, следя за течением фразы Клер и дожидаясь точки или хотя бы точки с запятой, чтобы вбить туда свой клин.

— Но какой в этом смысл после Фуко? — спросила она, когда долгожданный миг настал.

Начался ученый спор. Компания оживилась. Лена вскочила на ноги, чтобы разогнать кровь. Клер почувствовала усталость. Она была поэт. И как ее занесло в университетский круг, где все надо обосновывать, даже желание воспеть каштан?

— Бу.

Клер и все за ее столиком подняли глаза. Перед ними стоял высокий и красивый смуглый парень, за спиной у которого маячило еще пятеро или шестеро красавцев. Леви, нимало не смущенный пристальным вниманием к себе, ответил на него кивком.

— В одиннадцать тридцать у входа, идет?

Зора тут же согласилась, чтобы поскорей от него отвязаться.

— Леви? Это ты?

— О, миз Малколм, здравствуйте.

— Ого! Только посмотрите! Вот что делает с человеком спорт. Ты просто богатырь!

— Стараемся, — сказал Леви, играя бицепсами. Он не улыбался. Он знал про Клер Малколм, Джером рассказал ему, и судил об этом деле очень трезво, в согласии со своей рассудочной жилкой, позволявшей ему смотреть на вещи с разных точек зрения. Он искренне жалел мать, но мог понять и отца. Леви в прошлом тоже нежно любил девушек, а потом крутил с другими по куда менее возвышенным причинам, и не видел ничего порочного в разграничении секса и любви. Однако, встретив Клер Малколм, он был озадачен. Ну и странные же у папы вкусы! То же мне трофей! Буфера-то где? Он чувствовал неправильность и бессмысленность такой подмены. И решил свернуть разговор в знак солидарности с более щедрой конституцией матери.

— Отлично выглядишь, — промурлыкала Клер. — Хочешь выступить?

— Не знаю. Как получится. А мои друзья, видимо, да, — сказал Леви, мотнув головой в сторону своих спутников. — Ну я, наверное, пойду займу место. В одиннадцать тридцать, — повторил он Зоре и ушел.

Клер, от которой не укрылось немое судилище Леви, налила себе в большой бокал еще вина и перечеркнула недоеденный салат ножом и вилкой.

— Думаю, нам тоже пора, — тихо сказала она.

8

По сравнению с прежними разами этнографический состав клуба изменился. Белых, насколько могла судить со своего места Клер, пришло мало, людей ее возраста не было совсем. Не то чтобы это имело какое-то решающее значение, но она ожидала другого, и такой расклад ненадолго выбил ее из колеи. Спасибо йоге, она могла сесть по-турецки на пол, как женщина куда более молодая, и затеряться среди студентов. На сцене, под блюзоподобный свинг, производимый на втором плане маленьким живым оркестром, нагло декламировала черная девушка с обмотанным тканью снопиком на голове:

Моя вагина — могила

ваших милых небылиц.

Сердце в покое? Ой ли!

Вы говорите: герой твой белый.

А Клеопатра? Какое вам дело?

Белый — и пусть.

Под белой кожей — нубийский пульс.

Никто не знает, чем я спасусь…

И так далее. Слабовато. Клер прислушалась к студентам, пылко обсуждавшим, почему это слабо. Из педагогических соображений она призвала их не просто ругать, а быть точнее в своих оценках. Студенты вняли ей лишь отчасти.

— По крайней мере, она не рубит сплеча, — вкрадчиво сказала Шантель, опасаясь перевеса голосов в другую сторону. — То есть, во всяком случае, это не «а мне все пох, пошли вы нах!».

— Мне от этих виршей хочется сквозь землю провалиться! — воскликнула Зора, накрывая голову руками. — Такая банальщина!

— Моей вагине в Каролине твоя вагина не чета, — сказал Рон, передразнивая сварливые кивки и распевную интонацию чтицы и стоя на грани, по мнению Клер, расистского выпада. Но класс взорвался от хохота; Зора смеялась громче всех и тем самым энергично его одобряла. Конечно, подумала Клер, они не так чутки к этим вещам, как мы в их годы. В 1972 году после подобной реплики тут было бы тихо, как в церкви.

Несмотря на смех и разговоры, заказ напитков, открывание и закрывание дверей в туалет девушка продолжала читать. Через десять минут корявость ее стихов перестала забавлять окружающих — устарела, как выразился кто-то из студентов Клер. Даже самые благосклонные слушатели больше не кивали ей в такт. Гул голосов усилился. Ведущий, сидевший на табурете у края сцены, решил вмешаться, включил микрофон и попросил тишины, внимания и уважения (частое слово в «Остановке»), Но девушка выступала неважно, и вскоре снова поднялся галдеж. Наконец, после зловещего обещания: И я восстану — она умолкла. Раздались жидкие хлопки.

— Спасибо, Богиня JIapa, — сказал ведущий, держа микрофон у самых губ, как рожок мороженого. — Итак, я Док Браун, ваш сегодняшний ведущий, прошу вас поддержать Богиню Лару. Сестра набралась смелости и вышла на сцену, не так-то это просто — встать здесь перед всеми и поведать о своей вагине и прочем… — Док Браун позволил себе хохотнуть, но тут же снова изобразил беспристрастность. — Я серьезно, это требует мужества. Вы ведь согласны? Да? Ну давайте же, похлопайте, не сидите как истуканы. Пусть Богиня Лара, автор этих тонких строк, услышит вас — вот, уже лучше.

Класс Клер присоединился к ленивым аплодисментам.

— Гони поэзию! — крикнул Рон в шутку, предназначая ее для своих, но не рассчитав громкость голоса.

— Гони поэзию? — повторил Док Браун, расширяя глаза и выглядывая в темноте источник таинственного голоса. — Черт, и часто ли вы такое слышите? За это-то я и люблю «Остановку». Гони поэзию! Бьюсь об заклад, это веллингтонский птенец. — Комнату сотряс смех, и громче всех смеялись студенты Клер. — Гони поэзию! Сегодня к нам пожаловали ученые ребята. Гони поэзию! Гони тригонометрию! Гони алгебру! Гони, гони, гони! — сказал он, гнусавя, как черный комик, пародирующий белых. — Что ж, юноша, тебе повезло, потому что мы завалим тебя поэзией, ритмами, рифмами, рэпом — мы выдадим все это на-гора! Гони поэзию! Какая прелесть!.. Итак, ваша задача — определить победителя. У нас есть жеробоам{31} шампанского — уважаемый мистер Веллингтон, это ваше слово дня: жеробоам шампанского, что значит «уйма алкоголя», — и вы должны решить, кому он достанется. Поддерживайте своих любимцев, только и всего. Сегодня будет, на что посмотреть. У нас есть карибские ребята, африканские ребята, есть народ, который рифмует по-французски и по-португальски — в общем, по достоверным сведениям, у нас тут целая Организация Объединенных Лирических Наций. Чувствуете, какая вам оказана честь? Вот-вот, — сказал Док Браун в ответ на поднявшиеся вопли и свист. — Мы выходим на международный уровень, черт подери! Знай наших!