Одинокому везде пустыня - Вацлав Михальский

- О-ля-ля! Кто не знает русских таксистов! - дурашливо проговорила Николь. - Русский князь - таксист! - И она рассмеялась своей шутке, которая показалась ей очень уместной.

Реакция Марии была для Николь неожиданной.

- Да, есть такое клише в головах ваших французов. Русский князь - таксист, русский генерал - швейцар отеля, казацкий атаман - вышибала в борделе. Так вам проще с нами, русскими… Русские для вас - матрешки, расписные ложки, самовары, звон балалайки, цыганский хор в кабаре и все тот же пресловутый русский князь - таксист!

- О, Мари, у тебя все лицо пошло пятнами. Какая ты, оказывается, патриотка своей России!

- Извини, - тихо сказала Мария, сбрасывая скорость, - извини… Хотя разве стыдно быть патриоткой?

- Нет, отчего же? Конечно, нет. Я тоже, например, могу ругать своих французишек последними словами, но если при мне человек другой нации скажет о французах плохо, у-у, я глаза выцарапаю!

И обе они с улыбкой взглянули друг на друга - с открытой и всепрощающей улыбкой, которая лучше слов говорила о том, что каждый не без изъяна, но надо уметь сдерживаться и смотреть на мир шире и доброжелательнее.

- Ты повернула к Булонскому лесу? - удивилась Николь. - Там ведь богатые кварталы…

- Не совсем. Я знаю здесь короткий проезд к Биянкуру, что на той стороне Булони.

Рабочий городок Биянкур, прозванный русскими Биянкурском, встретил их сумрачными дощатыми бараками, унылыми, грязно-серыми коробками доходных домов без лифтов и, конечно, лесом огромных заводских труб разных диаметров, из которых в прежние времена безостановочно валили темно-фиолетовые, черно-серые или иссиня-золотые клубы дыма, а сейчас лишь кое-где застенчиво поднимались в небо блеклые дымки - дела на заводе Рено давно уже шли не лучшим образом.

Память у Марии была фотографическая, так что она без труда нашла дом, в котором остались накануне ее отъезда в Тунизию Ульяна Жукова и ее муж, казачий подъесаул Андрей Сидорович Калюжный.

Шел мелкий, противный дождь, дул северный ветер, было так зябко, что без особой надобности не то что люди, но даже собаки и кошки не выходили из своих укрытий. Так что, когда они подъехали к дому, он показался им вымершим.

- По-моему, здесь, - неуверенно проговорила Мария, - но раньше у подъезда была скамейка, на ней всегда сидели наши русские старушки и разговаривали о житье-бытье, а теперь все голо - ни скамейки, ни людей.

- Ладно, закрой машину на ключ и пойдем! - решительно сказала Николь, которая уже на въезде в Биянкурск преобразилась, видно, подобные рабочие бараки и коробки доходных домов были знакомы ей с детства, и она почувствовала себя в родной стихии.

Серая, некрашеная фанерная дверь подъезда была сорвана с одной петли, и когда Мария резко дернула дверь на себя, то она перекосилась - ее заклинило в дверном проеме.

- Сволочи мои французишки, дерут с людей деньги за жилье и так отвратительно содержат дома! - в сердцах сказала Николь о хозяевах и ловко, как завзятый хулиган, выбила дверь ногою, да так, что та сорвалась со второй петли и грохнулась на выщербленный бетонный пол подъезда.

- Ну ты разбушевалась! - засмеялась Мари. - Уймись!

В подъезде остро пахло кошачьей мочой, прогорклым жиром, местами лестница была залита какой-то кислой слизью, то ли помоями, то ли вообще непонятно чем. Ступеньки были слишком крутыми, перила кое-где просто отсутствовали, и приходилось придерживаться рукой за стену.

- Представляешь, она этого своего казака, пьяного в стельку, таскала к себе на пятый этаж на своем горбу! И до сих пор, небось, таскает! - громким шепотом, оглядываясь в полутьме на Николь, рассказывала Мария. - Боже, как я ее умоляла бросить его к чертовой матери! Но она упрямая. Это, говорит, мой крест, и я должна его нести. Вот и несет!.. Кажется, Ули здесь нет, - вдруг встревоженно добавила Мария.