Беглый - Винсент Килпастор

Я сам не заметил как снова очутился в вонючем картофельном дворе. Последнее, что я видел в коридоре был плакат изображающий в довольно извращенных деталях жирную муху с надписью «ифлос килманг».

Дверь в пропахший капустой и дезинфекцией коридор плотно захлопнулась и я уперся в нее лбом.

Чепчик все еще был у меня, сжимал в руках, и недавно выбритой «под Котовского» голове сразу стало неуютно.

* * *

Запах разлагающейся картошки подтолкнул меня к действию. Вот сейчас припрется голодный Сагит с Греком из спортзала, где они явно не аэробикой занимаются. Разогретые и жаждующие добытого мной мяса качки. Поджарить им что-ли картошки хоть — может прокатит, а завтра долой с этого поста, к черту этот ватикан в ватикане. Диета, еб твою мать!

Я склонился к зловонной куче и брезгливо, будто руки мои были облачены в белые перчатки, стал выковыривать более-менее целые картофелины.

Но и тут меня снова отбросило на несколько уровней вниз — во-первых, как я уже упоминал, среди инструментария Валерчика мною не было обнаружено ни одного ножа. А еще — чтобы пожарить пусть с грехом пополам вычищенную картошку нужно было хоть немного масла. Мысль о возвращении в волчье логово фюрера зангиотинской столовой наполнило мое сердце скорбным трепетом.

И тогда я решился на новый трюк — сгонять к Баеву в сектор. За ножиком.

Все гласныя и негласныя инструкция вахтера СПП запрещают нашему маленькому племени лукаться в закрытые сектора — во избежания провокаций. Большинство мужиков нас презирает, а некоторые люто ненавидят. Но Баев жил в первом секторе, а сидели там, в основном, первоходы и маслокрады низкого уровня, те у кого не было достаточно денег и связей, чтобы инвестироваться в столовую или на худой конец в кубовую. Если они и недолюбливают гадов, то в лицо все равно улыбаются.

Перспектива того что я заработаю колющее или режущее раненье шкурки в первом секторе была настолько мала, что я решил ей пренебречь. Я сам неоднократно наблюдал как скользкий гад Шкур — со свиданки, не раз нырял в первый сектор, отрабатывая груза.

Правда перед тем как уйти с головой в пучину сектора, которая едва заметно колышется от количества напичканных туда зэка, Шкур всегда выворачивал повязку СПП — буквами внутрь. Не отсвечивать и не играть с огнем лишний раз. Этого бывало достаточно, потому как- первый сектор — это вам не мутноватый второй и уж точно не самый страшный — третий, где сидит со всей своей свитой, склонный к злоупотреблению опиатами, положенец.

Так что основным препятствием с которым я столкнулся в ходе головокружительной пенетрации имунной системы первого сектора стали не его жители — кристально правильные мужики, а моя сладкая татарочка Рамиля.

Подружка наотрез отказалась открыть тяжеленные литые ворота. Пришлось рассказать ей о моих проблемах в виде приготовления ужина для руководства.

Татарочка сама аккуратно вывернула мою повязку буквами внутрь и, оглянувшись по сторонам, — нет ли ментов — быстро, как только умеют опытные секторные полицаи — открыла мне маленькую боковую калитку.

Когда я уже наполовину ушел в пучину сектора, Рамилька догнала меня и с треском сорвала повязку с моего рукава

— На обратном пути отдам. Удачи!

* * *

Черт никогда даже отдаленно не так страшен, как его принято малевать. На появление мое в секторе просто не обратили внимания. Вот стоило бы к примеру нарисоваться тут долговязому Геше Авктштоль — даже без повязки, а хотя бы в своем костюме сталилитейщика — его тут же бы облепила толпа антител — как меня в столовой.

Незаметным комариком я тихо добрался до точки назначения — прохода пятого барака, где скромно поживали Баев и Сэнсэй.

Сэнсэй руку мне пожимать не стал — увидев, сразу молча снялся — «Я на турник».

Зато Баев бросился обнимать, будто мы не виделись целый год.

— Ну как там житуха в штабах и приштабных пространствах? Выкладывай!

Рассказывать — это всегда с удовольствием — вы и сами уж не раз от моей вечной болтовни пострадали.

Так что вскоре Баев — исполнившись симпатии к моим злоключениям, уже протирал ножик сделанный из такой плоской железяки, что вставляют внутрь подошвы ботинок — супинатора.

Ножик Баева проще всего было бы описать как «тупой, как две залупы, сложенные вместе волей суровых обстоятельств».

Со вздохом представив, насколько муторно этим залупообразным супинатором чистить картошку для сагитов, я с досадой сунул его в карман брюк. Этот жест не укрылся от Баева — во всяком случае его глаза восхищенно блеснули — дерзко, мол, ты ножик носишь — прямо в кармане, а не прячешь куда — в носки, от ментов.

Потом он отодвинул в сторону тумбочку и дубликатом бесценного груза передал мне маленькую баночку от майонеза, наполовину наполненную мутным маслом.

— У Сэнсэя днюха через пять дней, я уже вторую неделю коплю — ты давай, не тяни с возвратом!

Я представил как Баев две недели кряду во время обеда вылавливает кружочки масла, плавающее на поверхности обеденного супа, чтобы в день днюхи поджарить с хлебом из баланды же выловленную картоху.

— Днюху Сэнсэю закатим — не бзди! Я теперь сильвестр-столовой!

— Ага, сам вижу — еще какой сильвестр! Бывай, дружище.

* * *

Уже на выходе из подъезда, в полутьме мне на плечо легла тяжелая рука Сэнсэя:

— Тигр бережет свою шкуру, а человек — имя

— О! Я скучал по твоим фразеологизмам, Сэнсэй! А что мое имя? Я ведь никому зла стараюсь не делать, правильно?

— Разве мудрый станет сторожем еды в стане голодных? Для чего ты бросаешься в эту суету, у тебя срока ведь осталось полгода?

— Да я ведь…

— Будь честен с собой — станет легче быть честным с другими!

Произнеся эту глубокую проповедь, Сэнсэй по кошачьи беззвучно вознесся на второй этаж барака.

Слегка загрузившись от его слов, я двинул к выходу из сектора, где уже вытягивала шею выглядывая меня стройная постовая Рамиля.

Когда она, по девчоночьи немного склонив голову на бок, натягивала повязку на мой левый рукав, я сразу напрочь забыл и о глубине мудрости кекусинкай, и о зажатой под мышкой майонезной баночке с маслом.

Мне захотелось обнять Рамильку так, чтобы сперло дыхание, поднять ее на руки и кружить перед огромными, литыми как в фильме про штурм Зимнего, воротами первого сектора.

Над нами было многослойное, какое-то трехмерное небо с неровными рядами звезд. Такое слоеное небо увидишь разве только в Азии. И можно было так легко забыть обо всем под этим небом, и вопреки мерзопакостным обстоятельствам, и, вопреки всем озабоченным чистотой моего честного имени людям, просто гулять всю ночь в обнимку вот с этим существом у которого в темноте лучатся синие глазищи.

Ох уж это вечное звездное узбекское небо! Ох уж эта полная, колдовская голубая луна!