О красоте - Зэди Смит

На уровне глаз Леви висел длинный, зеленый, еще не ссохшийся лист. Он сорвал его и начал методично превращать в скелет, отделяя от черешка полоски зеленой плоти. Ужас в том, что, если он не получит свои жалкие 35 долларов в неделю, у него не будет денег, чтобы сбежать в субботу вечером из Веллингтона, не будет возможности потанцевать с ребятами и девчонками, которым плевать на то, кто такой Граманаши, и на то, что Рембрат лох. Порой ему казалось, что только благодаря этим 35 долларам он еще чувствует себя полунормальным, полувменяемым, получерным. Леви поднял лист к солнцу, чтобы полюбоваться своим творением. Затем он смял его в зеленый влажный комок и бросил под ноги.

— Пардон, пардон, пардон.

Резкий французский акцент принадлежал высокому тощему парню. Он толкал перед собой вагонетку и пытался объехать замечтавшегося Леви. Тут же появилось еще с полдюжины ребят, галдящих, сгружающих огромные бельевые баулы, набитые добром и завязанные фонтанчиком а-ля рождественский пудинг. Теперь они развязывали их, являя миру CD, DVD, постеры и почему-то дамские сумки. Леви сошел с тротуара и наблюдал за ними, сначала рассеянно, потом с интересом. Кто-то из них нажал на кнопку стереомагнитолы, и летний — неуместный, но такой желанный в этот холодный осенний день хип-хоп хлынул на идущих мимо покупателей. Многие зафыркали, Леви улыбнулся. Эту композицию он знал и любил. Без труда вписываясь в музыкальный зазор между тарелками и барабаном — или что там за машина производит эти звуки в наши дни? — Леви начал кивать головой и наблюдать за суетой парней, движения которых отыгрывали исступленную партию басов. Обложки DVD выстроились в ряд, сложившись в лоскутное одеяло всевозможных цифровых оттенков: одна новинка скандально новее другой, каждый следующий диск нелицензионнее прежнего. Кто-то из парней развесил на вагонетке дамские сумочки, и этот парад цветов накрыл Леви волной радости, такой внезапной, такой сказочно своевременной, и поэтому мощной. Парни начали петь и перебрасываться шутками, как будто вопрос клиентов их не беспокоил. Разложенный ими товар был настолько грандиозен, что в дальнейшей рекламе не нуждался. Леви показалось, что он увидел прекрасных существ, пришельцев с другой планеты, совсем не похожей на ту, где сам он мыкался пять минут назад, — спортивных, пружинистых, черных, как уголь, беспечно шумных, невосприимчивых к косым взглядам бостонских дамочек, идущих мимо со своими глупыми собачонками. Братанов. В уме Леви всплыла фраза из утренней лекции Говарда, одинокая, дрейфующая в отрыве от унылого изначального контекста, — ситуационисты изменили городской пейзаж.

— Эй, тебе хип-хоп? Хип-хоп, да? У нас есть все, что хочешь, — сказал один из них, словно актер, ломающий затаенное недоверие зрителя. Он протянул к Леви длинные пальцы, и Леви тут же шагнул к нему навстречу.

6

— Мам, что ты делаешь?

Неужели это так странно — сидеть на высокой ступеньке, наполовину в кухне, наполовину в саду, с закоченевшими на холодной плитке ногами, и ждать зимы? Почти целый час Кики было хорошо: она слушала свист ветра, смотрела, как он пригибает последние листья к земле, — но вот явилась ее подозрительная дочь. Чем старше мы становимся, тем все больше наши дети хотят, чтобы мы ходили по прямым дорожкам с нейтральным, как у манекена, выражением лица, вытянув руки по швам, не глядя по сторонам и ни в коем случае не ожидая зимы. Тогда они будут спокойны.

— Мама, ты меня слышишь? Ветер просто штормовой.

— Доброе утро, детка. Мне не холодно.

— Мне холодно. Закрой, пожалуйста, дверь. Что ты делаешь?

— Не знаю. Смотрю.

— На что?

— Смотрю и все.

Зора грубо уставилась на мать, затем также внезапно потеряла к ней интерес и принялась открывать кухонные шкафчики.

— Ладно. Ты завтракала?

— Я поела, детка. — Кики упрямо обхватила колени руками — пусть Зора не думает, что мать у нее с приветом. Она сидела так неспроста и встанет тоже неспроста. — Неплохо бы приложить к саду руки. Вся трава в жухлых листьях. И яблоки никто не собирает, так они и гниют на земле.

Но Зора была к этому равнодушна.

— Что ж, — сказала она со вздохом, — сделаю себе тост и болтунью. Хоть в воскресенье-то я могу поесть болтунью? По-моему, я ее заслужила — на этой неделе я чуть не надорвалась в бассейне. Яйца есть?

— Правый дальний шкафчик.

Кики подобрала под себя ноги. И все-таки она замерзла. Ухватившись за тонкий резиновый край раздвижной двери, она подтянулась и встала. Бельчонок, которого она выслеживала, в конце концов распатронил сетчатый мешочек с жиром и орехами, приготовленный Кики для птиц, и теперь сидел там, где, по ее подсчетам, должен был оказаться полчаса назад — прямо перед ней, на плитке, подняв свой вопрошающий, дрожащий в северо-восточном ветре хвост.

— Зур, погляди на этого красавца.

— Не могу понять, почему нельзя класть яйца в холодильник? Кроме тебя, все спокойно это делают. Яйца должны быть в холодильнике, это как дважды два.

Кики закрыла раздвижную дверь и подошла к доске из пробкового дерева с прикнопленными счетами, открытками, газетными вырезками и фотографиями. Она стала рыться в бумажных слоях, заглядывая под квитанции, листая календарь. Все здесь как висело, так и висит. Вот картинка Буша-старшего с наложенной на лицо мишенью. А вот, в верхнем левом углу, гигантский значок, купленный на Юнион Сквер в Нью-Йорке в середине 1980-х: Я так и не смогла понять, что же такое феминизм. Я только знаю, что меня называют феминисткой всякий раз, когда я выражаю мнение, отличающее меня от половика[48]. На него когда-то что-то пролили, и цитата пожелтела, закудрявилась, скукожилась в своем каркасе из металла и пластика.

— Зур, а где у нас телефон того парня, спеца по бассейнам? Надо бы ему позвонить. Все у нас разваливается.

Зора тут же мотнула головой с озадаченной скукой.

— Фиг знает. Спроси у папы.

— Включи вытяжку, детка. Пожарная сигнализация сработает.

Зора снимала с крючка сковородку из висящего над плитой кухонного набора, и Кики схватилась за лицо, боясь пресловутой неловкости дочери. Ничего не упало. Заработала удобно громкая и нечуткая к тонкостям вытяжка, заполняя механическим фоновым шумом пустоты в комнате и беседе.

— А где все? Уже поздно.

— Леви, кажется, дома не ночевал. А папа, я думаю, спит.

— Ты думаешь? Ты не знаешь?

Они взглянули друг на друга. Зрелость всмотрелась в лицо юности, пытаясь пробиться сквозь лед бесцветной иронии, которую так старательно взращивали в себе Зора и ее друзья.

— Что? — воскликнула Зора с лукавой невинностью, уворачиваясь от этого цепкого вглядывания. — Я же не знаю, что там у вас творится, как вы там супружеские обязанности распределяете. — Она отвернулась и открыла створки холодильника, шагнув к его пещерному нутру. — Я в вашей мыльной опере не участвую. Хотите страдать — на здоровье.