Эффект Ребиндера - Елена Минкина-Тайчер

Кирина мать Валерия Дмитриевна, совершенно нестарая красивая женщина, иногда заходила днем, приносила фрукты, редкие и дорогие в зимней Москве. При первом знакомстве она вдруг напомнила Леве его собственную мать – что-то в глазах, манере слушать, не улыбаясь. Но Валерия Дмитриевна выглядела намного моложе, наряднее, нездешнее изящество сквозило в каждом жесте. Вот кто был настоящей француженкой! Она не удивилась Левиному присутствию, только смотрела внимательно и грустно.

Они сблизились, и эта простая, естественная, как дыхание, близость совершенно потрясла и ошеломила Леву. Невозможно было понять и поверить, что он, увлекающийся и влюбчивый взрослый мужик, уже познавший и домашнее отдохновение, и волшебные варшавские страсти, и случайные приключения, полные легкой непристойности и озорства, что он сможет так тонуть и умирать от нежности. Каждый раз не находилось сил уйти, он тянул до полуночи, до последней минуты, и все равно возвращался с порога, целовал ее – уже дремлющую, теплую, прекрасную, прижимался щекой к щеке, гладил узкие ступни.

А ведь еще существовала прежняя жизнь, подрастающие дети, расстроенная уставшая Таня, репетиции, гастроли, ремонт крыши на даче, покупка новой резины.

Осталось так немного,

Всего один романс —

Казенная дорога,

Почтовый дилижанс…

Таня пропадала на работе, раскручивала новую большую тему, вполне могла получиться докторская. Ах, какая, к черту, докторская с ее фамилией! После смерти Ребиндера все покатилось в тартарары.

Танин профессор умер внезапно, от сердечного приступа, и она до сих пор страшно горевала, уверяла, что Петра Александровича довели, затравили, унизили. Хотя какая уж там внезапность – пожилой больной человек, страшная немыслимая жара летом 72-го, уже не первый инфаркт. Но были, были разборки на кафедре! То ли хотели закрыть одну из лабораторий, то ли еще что-то затевали, бездарное и ненужное – старый донкихот надеялся отстоять справедливость, готовился выступить на собрании. Опять собрание, вашу мать! Эта вечная идиотская вера в справедливость толпы.

Уже давно, сразу после израильской войны 1967 года, у многих знакомых евреев начались неприятности – не выпускали в поездки, закрывали темы диссертаций, сокращали ставки. Зиновию, мужу Таниной сестры, запороли готовую докторскую и отстранили от преподавания с тупейшей формулировкой – неучастие в общественной работе. Какая общественная работа ожидалась от кардиохирурга и ученого, никто не уточнял. Многие друзья с трудом сводили концы с концами, работали дворниками, кочегарами.

Наконец официально разрешили отъезд! Конечно, с лишением гражданства, публичным осуждением в коллективе – на все тех же собраниях, но разрешили. Невозможно было поверить! Вдруг в один момент избавиться от «недремлющего ока», патриотического бреда, эзопова языка в самых простых разговорах?! Неужели это возможно – увидеть Париж, Латинскую Америку, Японию? Просто выйти за глухую железную дверь и навсегда забыть удушающий серый мир? Серое небо, серые дома, серые газеты с портретами серых вождей… Уже самые отчаянные уехали, многие подавали документы, и Людмила с Зиновием всерьез заговорили про Израиль. Они страшно увлеклись иудаизмом и древней историей, запоем читали перепечатанную на машинке книгу Юриса «Исход», в доме постоянно звучали имена Бен Гуриона, Герцеля, Арлозорова. Ася Наумовна тихо плакала и все просила не шуметь и никому не рассказывать, чтобы Мишеньку раньше времени не отчислили из института.

«А мы? – как-то спросила Таня. – Что делаем мы?»

Это был тяжелый вопрос, и самым тяжелым было в нем слово «мы».

Да, все они, Таня, Ася Наумовна, дети, даже Людмила с Зиновием и вундеркиндом Мишкой были его домом, семьей, родней, так спасительно обретенной когда-то. И разве он, Лева, не служил своему дому верой и правдой? Квартира, машина, дача были честно отработаны, дети учились в английской школе, знакомый мясник за дополнительную трешку выносил с заднего хода кур и грудинку, на гастролях и в поездках удавалось купить что-то из нормальной одежды.

Но уже давно он стал ловить себя на странной мучительной тоске. Неужели это все, к чему можно стремиться? Даже вожделенные поездки за границу стали раздражать. Унизительное хождение в группе, пересчитывание жалких копеек, беганье по дешевым лавкам. Еще тогда, в пленительной Варшаве, ему пригрезилась другая жизнь, но это был обман, обман, как сама Варшава, как любовь Марии, как свобода с гирями на ногах.

Самое ужасное, что подрастающие дети усугубляли эту тоску, постоянно напоминали об уходящем времени. Особенно Боб, бодрый сорванец, с повадками маленького мужика, с нагло выпирающим члеником, который он с большим интересом изучал и осваивал. Еще недавно Лева таскал его на руках, грел ладонью вздутый животик, и вот этот тип уже с тихим пыхтением рассматривает голых красоток в где-то раздобытом «Плейбое». Сашенька, пухлое трогательное создание в кудряшках, живая игрушечка, его первый восторг, вдруг стала запираться в ванной, сбривать волосы под мышками. В движениях появилась волнующая женская грация, майки уже не скрывали прекрасную выпуклую грудь с трогательно торчащими сосками. И Лева цепенел от ревности при одной мысли, что скоро эту грудь тронет какой-нибудь юный урод.

Его время уходило, как ушли конкурсы молодых исполнителей. Невозможно было принять, примириться. Неужели уже никогда не наступит свободный полет? Как у безумных и гениальных писателей латиноамериканцев – томительное солнце, туман, страсть, тишина, пение птиц…

– Давай уедем, – сказала Кира. – Давай уедем куда-нибудь. Ты – прекрасный скрипач, независим, талантлив. В мире полно оркестров! А я могу зарабатывать переводами.

– А Нюля?

– Нюля скоро вырастет, как это ни ужасно. И покинет меня. Она уже сейчас спит и видит переехать в Париж.

Да, в Кириной жизни опять появился Париж! Немыслимое слово, увидеть и умереть.

Все началось с того, что к Валерии Дмитриевне приехала подруга из Франции. Настоящее везение, что ей удалось попасть в эти советские игры! Ну да, слегка раздвигали железный занавес, впускали каких-нибудь иностранных писателей или актеров, желательно – дураков-коммунистов, и потом бурно трубили про международные связи и дружбу! К счастью, подруга в юности состояла в антифашисткой организации, а Кирина мама сохранила девичью фамилию.

Конечно, француженку сопровождали навязчивые «экскурсоводы» в серых костюмах, конечно, ей не разрешили выехать за пределы Москвы, но все-таки через сорок лет разлуки встреча состоялась! Больше всех впечатлилась Нюля, которая без конца рассказывала Леве про чудесную гостью.

– Представляете, они росли на одной улице, учились в одном классе! Даже вместе списывали математику у одного и того же мальчика!

Подруга с чудесным именем Жаклин без конца вспоминала Катениных, уютную квартиру на бульваре Гобеленов и, особенно, их старшую дочь Киру – как они с Лерой завидовали этой взрослой красавице и обожали примерять ее платья и шляпки. Про старшую дочь Лева услышал впервые, особенно поразило повторение имени, но больше ничего Нюля не знала, а спросить саму Киру и тем более Валерию Дмитриевну он постеснялся.