Оглянись назад, детка! - Грация Верасани

Он усмехнулся.

— Не думаю. — Он начал открывать ящики моего письменного стола.

— Вы когда-нибудь стреляли?

Он промолчал.

— Я объясню, как это делается. Ну же, снимите с меня эту веревку.

Поколебавшись, он принялся раскидывать все, что попадалось ему под руки: блокноты, фотографии, документы и даже «Руководство для молодого детектива» Марио Нардоне, мою персональную библию.

— Послушайте, — настойчиво повторила я, — ваша жизнь меня совершенно не волнует, вы можете делать с ней все, что вам вздумается, но я не хочу видеть вашу кровь здесь, внизу, и вспоминать об этом всякий раз, приходя в агентство. Берите «беретту» и стреляйтесь, где вам вздумается: в автобусе, парке, у себя дома. Это будет ваша плата за мою работу. Счет, который вы еще не оплатили, помните?

В его взгляде промелькнула озабоченность.

— А вы хладнокровная, синьора Кантини.

Я бы хотела сказать ему, что это не так и что от страха я почти наложила в штаны.

— Это мне передалось от моего отца.

Он открыл окно.

— Вы очень дорожите своим агентством?

— Да, и предпочла бы не быть соучастницей.

Он снова прикрыл окно.

Джордано Латтиче медленно подошел ко мне и, не говоря ни слова, развязал меня. Пока я массировала покрасневшие кисти, он потребовал пистолет.

— Я в отчаянии, Латтиче, но у меня никогда не было пистолета И никогда не будет.

Для меня оставалось загадкой то, что он скажет или сделает. Я стояла перед ним, опустив глаза в пол, искренне расстроившись, что не могла выполнить наш договор. Молчание становилось тягостным, я словно окаменела и была не в состоянии выбежать из комнаты или закричать. У меня хватило смелости лишь стряхнуть с брюк мнимую пушинку или пятнышко. Латтиче, не знаю, почему, эта ситуация показалась комичной. Неожиданно он разразился захлебывающимся смехом и плюхнулся на пол. Он сидел, прижавшись спиной к стене, его руки об-маты вала веревка; желтовато-серые волосы слиплись от пота и больше походили на кучу свалявшейся соломы. Именно в это мгновение я машинально расставила руки, загородив собой окно, вроде «отсюда никто не выйдет». Латтиче продолжал как сумасшедший смеяться, даже когда я схватила телефонную трубку. Спустя четверть часа я передала Луке Бруни живого убийцу.

Уже почти темнело, когда я позвонила Спазимо на сотовый и рассказала ему, что он пропустил. Он не мог поверить. Спазимо никогда не уходил в это время, и надо же такому случиться: стоило ему пойти к зубному врачу, как произошел этот шурум-бурум. Наконец он обеспокоенно спросил:

— А если бы он сделал с тобой что-нибудь плохое? Если бы он выбросил тебя в окно?

— Да, ты бы никогда себе этого не простил, — поддела я его.

Прежде чем попрощаться, мы сказали друг другу еще всякую ерунду, вроде того, что я какое-то время буду отсутствовать, сделаю себе небольшой отпуск, в общем, я заслужила отдых от агентства и от его забот. К тому же у меня есть отец, пусть он теперь возвращается командовать и отвлечется, чтобы меньше пить, возможно, и я буду меньше пить, а ты не думай, что избавишься от меня, так как я приглашаю тебя в ближайший вечер на ужин. Да, конечно, я буду более внимательна к выбору меню, а ты мне расскажешь, как провел вечер с твоим коллегой из Сакраменто, я хочу знать все, или ты думал, что я забыла? Возможно, Лучио, нам пора стать друзьями, настоящими друзьями.

Выйдя из агентства, я попала под дождь. Пришлось пробежаться, и, когда я забралась в машину, с волос и лица стекала вода и я дрожала от холода.

Я вела машину по улицам, освещаемым светом офисов, баров, подъездов, останавливалась под портиками или ускоряла движение, проезжала по лужам На заднем сиденье все еще лежала коробка из-под обуви с письмами Ады. В последнем, от 31 января, были такие слова:

Я никогда не спрашиваю себя, почему мама сделала это. Это желание пришло к ней издалека, подобно звуку или цвету, а не мысленно. Просто она должна была это сделать, как иногда мы что-то делаем, не осознавая этого. Она забыла о самой себе и пребывала где-то там, как никогда не существовавшая вещь. Если бы она подумала о нас, возможно, она бы этого не сделала. Но покончить с собой — это отказаться от всего и всех…

Я накрыла коробку пледом, словно хотела защитить ее от сквозняков или спрятать от любопытных.

Мы все — бездонные колодцы, мелькнула у меня мысль: я, моя сестра, моя мать, мой отец, Андреа Берти, Спазимо, мои клиенты, все, кого ни возьми. Колодцы без дна. Сколько бы я ни упорствовала и ни ломала себе голову, как бы я ни была свободна в своих рассуждениях…

Я смотрела, как люди спешили перейти улицу по пешеходной дорожке под свинцовым небом и настойчивым дождем.

— Все мы превратимся в грязь, сказала бы Гайа, будь она со мной.

Мимо меня по этим пешеходным полоскам прошла, как в тумане, моя сестра; ее глаза, эти серо-голубые щелки, смотрели вокруг с тем же упоением, с каким она играла, погруженная в аккорды, на пианино, которое стояло в нашей старой гостиной. Я в экстазе слушала, как она играла Грига. «Хочу спать», — говорила она, резко закрывая инструмент. Она исчезала в коридоре, поднималась по лестнице и закрывалась в нашей комнате. Я заглянула в книгу Паскаля, которая лежала открытой на моих коленях, и подчеркнула: «Любовь, отказываясь от одиночества ненавистного «я», вступает в громадную пустыню». Надо поговорить об этом с Адой, сказала я себе, уж она-то сможет объяснить мне, что это означает. Я поднялась. Вошла в комнату, села на ее кровать и смотрела, как она спала.

Вытаращив глаза, я резко затормозила. Нет, я никого не сбила.

Я открыла окно, и в салон ворвался ветер, смешанный с дождем. Обувная коробка упала с сиденья. Листы разлетелись по коврикам; один конверт застрял между педалью акселератора и моей ногой.

Я остановилась у аллеи Конских Каштанов. Я ничего не видела, кроме своей сестры, которая изучала меня с детской серьезностью. Я по валилась на руль с чувством полной беспомощности и вдруг почувствовала, что мое лицо стало мокрым Перед глазами все расплывалось: оказалось, что я просто плакала.

Я вышла из «Ситроена», забрела в первый попавшийся бар и заказала джин с лимоном; мгновенно выпив его, я снова подошла к машине и села за руль.

Дорогая Ада!

На этот раз я пишу тебе письмо, хотя я не из тех кто любит писать их. Я пишу тебе мысленно, останавливаясь то у одного, то у другого светофора, поэтому прости, если оно будет не ахти каким. Я только сейчас понимаю, как скучала по гаму, который ты устраивала в комнате, после того, как ты уехала. Мне было нелегко без твоего гвалта. Да, лучше, если ты будешь об этом знать…

Я живу в квартире, которая тебе бы не понравилась и которую ты бы назвала китчем: жалюзи всегда закрыты, вещи и одежда разбросаны. Почти в каждой комнате есть твои фотографии. Когда я забываю, как ты выглядела, я смотрю на них, хотя фотографии никогда не отличаются точностью. Единственное, что понравилось бы тебе в моем доме, — это балкон. Он заставлен цветочными горшками и растениями, которые мне некогда поливать и которые почти все погибают у меня на глазах, а я удивляюсь. Как видишь, я не в мать. Я была бы счастлива, если бы могла сказать тебе, что однажды мы с тобой встретимся. Черт возьми, это было бы здорово.