Архив Шульца - Владимир Паперный

Внезапно он обрывает, быстро встает и говорит:

– Верхнего дыхания совсем нет. Где сигареты?

– Ты не будешь курить, – говорит Хозяйка слабым голосом раненой птицы.

– Дарлинг, – отвечает Сингер, обольстительно улыбаясь, – я не спрашиваю тебя, ха-ха, буду ли я курить, я спрашиваю, э-э, где сигареты, – при этом он так играет собственным голосом, что всем ясно – ему и без верхнего дыхания хорошо.

Интересно, почему ленинградскому мальчику из интеллигентной еврейской семьи, исполнителю блюзов и негритянских спиричуэлс, хочется цитировать одесский блатной фольклор: “Я ж тебе не спрашиваю, що в тебе болить…”? Ай уонна ноу.

– Сигарет в доме нет, – еле слышно продолжает Хозяйка.

– Дарлинг, ты говоришь неправду, мне больно это слышать.

Хозяйка машет рукой и идет на кухню.

– Куда она могла деть сигареты? – обращается Сингер к гостям, усевшись на стул верхом. Он не может сделать ни одного движения, издать ни одного звука, не оценив, как это выглядит со стороны.

– Куда она могла их деть? – спрашивает он театральным тоном.

Теперь я понимаю, в чем дело: никто не сообразил выключить магнитофон, и Сингер теперь будет валять ваньку, пока не кончится пленка.

– Гай, – обращается он к Барду, по-прежнему смотрящему ему в рот, – ты не мог бы сбегать в гастр?

– Куда сбегать? – не понял все еще улыбающийся Бард.

– За сигаретами, у нас напротив прекрасный гастр.

– Четверть десятого, – говорит кто-то из глубины комнаты.

– А-а-а, – разочарованно тянет Сингер, – тогда надо доставать энзэ.

Он нагибается и начинает открывать нижнюю панель пианино, но в этот момент входит Хозяйка с подносом в руках. Он мгновенно захлопывает панель:

– Э-э, хани, я чувствую запах гари, там что-то, э-э, горит.

Хозяйка быстро ставит поднос с чаем на пианино и бежит в кухню, сексуально выбрасывая ноги в стороны. Зрители, за исключением Бороды и Графини, вяло смеются. Сингер быстро достает из нижней части пианино пачку сигарет “Винстон” и кладет в карман.

Хозяйка возвращается.

– Что-то педаль поскрипывает, – бросает Сингер в публику, пытаясь поставить панель на место.

– Давай сюда сигареты.

– Дарлинг, какие, э-э, сигареты?

Он поет на поставленном дыхании, – обращается к публике Хозяйка трагическим голосом, – ему нельзя курить.

Я не могу вынести этот балаган и выхожу на кухню. На белом столе лежат батон и вилка. Отламываю горбушку и жую. Появляется Заяц, она чмокает меня в щеку, садится и тоже начинает есть хлеб.

– Шуша придет? – спрашивает с полным ртом.

– Нет.

– Что-нибудь случилось? – тревожно всматривается в мое лицо.

– Ничего не случилось. Просто он меня бросил.

У Зайца отваливается челюсть, и я вижу противные куски белого жеваного хлеба. Она быстро заглатывает хлеб и говорит:

– Солнышко, ну что ты, все будет хорошо.

– Что именно?

– Все будет хорошо! Все будет хорошо!

Тут я начинаю орать:

– Что будет хорошо?! Что?! Он меня уже бросил! Что теперь будет хорошо? Бракоразводный процесс пройдет нормально? Мне повезет при разделе имущества? – и тут я начинаю так жутко плакать, что Заяц смертельно пугается. Она гладит меня по голове, я реву, как дура, и не могу остановиться, а в большой комнате тем временем уже снова грохочет пианино, Сингер поет, а Бард подыгрывает ему на гитаре.