Архив Шульца - Владимир Паперный

– Мы обо всем говорили с товарищем Зайцевым.

“Видимо, это и есть «Знакомьтесь, Балуев!»”, – подумал Шуша.

До начала “Восьми с половиной” оставалось минут десять. Черный младенец мирно спал. Шуша медленно пошел с коляской по бульвару, дошел до Петровки, повернул налево и двинулся обратно по проезду Скворцова-Степанова, мимо дома Нарышкиной, где, по одной версии, Сухово-Кобылин зарезал любовницу-француженку, а по другой – сама Надежда Нарышкина организовала убийство соперницы.

Он опять подошел к кинотеатру. Теперь уже, видимо, шел Феллини. Слышалось чье-то тяжелое дыхание, удары по металлу, завывания ветра, что-то со скрипом двигалось по стеклу. Потом мужской голос крикнул:

– Я поймал его!

Ничего нельзя было понять. Шуша с коляской двинулся в сторону площади, а потом пошел вниз по левой стороне улицы Горького. Справа на углу стоял дом Мордвинова с ротондой на крыше, а на ротонде стояла скульптура балерины. Как ему рассказывал Сеньор, скульптуру в народе называли “Лепешинская благодарит за Сталинскую премию”.

Спускаясь ниже, он дошел до Института марксизма-ленинизма и сел на ту самую скамейку, где Рикки когда-то не решалась сообщить ему, что беременна. Черный младенец по-прежнему мирно спал.

– В этой коляске мог лежать и белый младенец, – подумал Шуша. – И это был бы мальчик. Хотя, наверное, он бы уже ходил.

Он посидел еще какое-то время, довольно долго, и двинулся дальше. Постоял несколько минут перед входом в Коктейль-холл. А что если зайти и заказать Kowboy Kocktail? Но с коляской… Спустился к проезду Художественного театра, повернул налево и заглянул в окно кафе. Даже в отсутствие Сеньора никто не решался занимать столик у окна. Он пересек улицу и вошел в тот самый подъезд, где Венька показывал ему, как убегать от кредиторов. Прошел этот подъезд насквозь, оставил коляску внизу, поднялся по лестнице и постучал в стену условным стуком: та, та-та-та-та, та-та. Никто, как он и ожидал, не откликнулся, он спустился и двинулся с коляской в обратный путь. Сколько времени заняло все его путешествие, сказать трудно, но когда он был уже рядом с “Россией”, фильм, судя по всему, уже заканчивался. Слышался голос переводчика: “Какое чудовищное самомнение надо иметь, чтобы думать, что жалкий каталог твоих ошибок может принести кому-нибудь пользу. Зачем нанизывать рваные клочки твоей жизни, смутные воспоминания, лица людей, которых ты не был в состоянии любить…”

Вступила грустная цирковая музыка, туба и флейта, – в ми миноре, как решил Шуша, считающий, что у него абсолютный слух…

И тут младенец начал отчаянно вопить. Шуша пытался раскачивать коляску, но это не помогло. Он втащил коляску по ступенькам вверх и начал быстрыми кругами ходить вокруг Пушкина. Младенец не унимался. Его окружили какие-то женщины.

– Ну что ж ты, папаша, успокой ребенка! – сказала одна.

– Да я не умею, – честно ответил он.

– Пусти-ка, – сказала другая, – ох уж эти папаши, нарожают, а потом не знают, что с ними делать.

Две женщины склонились над коляской, еще несколько стояли вокруг, готовые помочь.

– Ой! – ахнула одна. – Да он же черненький! Ну ты герой!

На руках у женщины младенец замолк, и тут на ступеньках появилась разъяренная Рикки. Она подбежала и вырвала у женщины младенца. Женщины испуганно разошлись.

– Ты сказал, что умеешь обращаться с детьми! – сердито крикнула она Шуше.

Она перепеленала девочку, положила ее обратно в коляску и побежала с коляской в своих сандалиях гладиатора и развевающемся балахоне в сторону улицы Горького. На нее оглядывались.

Шуша медленно спустился по ступенькам к кинотеатру. Музыка перешла в мажор, стала быстрее и громче. Вступили другие инструменты. Потом музыка опять стала тише и медленнее и постепенно затихла.

– Конец фильма, – донесся голос переводчика.