Весь апрель никому не верь - Ариадна Борисова

Робик поперхнулся от неожиданности, а Серый продолжил: «…с особым садизмом. Я бы тоже не прочь».

Элька повернулась и тихо пошла. Потом сняла туфли и понеслась босиком. Робик бросил недокуренную сигарету и побежал за ней. Бежал и слышал, как сзади хохочет Серый.

Элька летела во весь дух. Она и в детстве всегда обгоняла мальчишек. Робик кричал: «Эля, Эля!» Она не слышала. Она вообще его больше не слышала.

Элька иногда так быстро делала какие-то поступки, что судьба за ней просто не успевала. Матвей переваривал рассказ и чувствовал, что гневается на друга, хотя тот вроде не был виноват перед Элькой. Просто вдруг обнаружилось, что Робик – свинья. «Мерседес», блин. Бенц-бенц-бенц. А Серый… Что – Серый? Волк-оборотень. Таких выходцев из Бомжовок, полных тщательно скрываемого комплекса неполноценности и презрения к тем, кто не разделяет их мнений, со временем почему-то стало больше. Жаль Великанову.

Робик словно прочел мысли Матвея.

– Я – свинья?

– Элементарно, Ватсон.

– Но что я… не мог же я дать ему в морду.

– Почему?

– Я не догнал бы Эльку…

– Ты и так ее не догнал.

– И, кажется, не догоню, – пробормотал он. На ветру его светлый хохол трепетал флажком капитуляции.

Молчали, и Матвей думал о том родственнике седьмой воды, который занимается ресторанным бизнесом в итальянском городе с очень русским названием Пьяченца. Этот молодец водит дружбу с семьей китайцев, в его ресторане поют цыгане, у его матери в предках есть итальянцы и французы, а себя он считает русским. Жуткий патриот России и, хотя жить предпочитает не здесь, ревниво следит за всем происходящим на исторической родине. Двоюродная сестра Нина гостила у него и уверена, что он, если придется, не задумываясь отдаст за Россию последнюю каплю своей макаронно-лягушатной недорусской крови. Ну вот… а ведь Матвей говорил Робику, будто итальянского родственника ничего не интересует, кроме изготовления соусов и вин.

Робик сидел унылый и пьяченца. Хотел, видимо, облегчить душу, но стало еще горше.

– Не переживай, – сказал Матвей. – Элька не умерла.

– Бог с тобой, – вздрогнул Робик.

– Все можно исправить, кроме смерти. Ты же доктор, сам знаешь.

– Думаешь, когда-нибудь простит?

– Когда-нибудь. Если ты писал с девочкой в одном дворе и тебе нравится, как ее ноги пахнут морскими гребешками, это очень главное.

Робик засмеялся. На скулах проступили красные пятна. Теперь Матвей думал о том, что мужчине не нужна идеальная женщина. Ему нужна любимая со всеми ее недостатками. Любовь – это средоточие всех чувств, добрых и злых. Декарт ошибся в одном слове. Я люблю, следовательно, существую. Если человек – существо мыслящее и чувствующее – никого не любит, он не человек, а машина.

Матвей позвонил Снегирям. Отлучаясь из города, всегда сильнее тревожился за них.

– Костя травит меня лекарствами, – пожаловался папа.

– Ему было плохо, – пропыхтел дядя Костя. Похоже, они рвали друг у друга трубку.

– Не волнуйся! – закричал папа. – Теперь нормально!

– Матиуш, ты ему скажи, чтобы пил все прописанные таблетки, а то он вредничает! На, возьми трубку, осел Насреддина!

– Папа, пей все прописанные таблетки. Прошу тебя.

– Ладно, – буркнул он. – Хотя эти дозы, честное слово, убийственны для ослов.

– Не вздумай откинуть копыта!

– Не откинет, – ввернул дядя Костя.

– Как давление?

– Стабилизировалось. Элька бдит. Завтра начнет систему ставить. Ты, главное, не волнуйся…

Через полчаса Матвей опять позвонил.

– Точно все нормально?

– Да точно, точно, – проворчал папа. – У тебя что?

– Отлично. Не доехал пока.

– Как «доехаешь», звякни.

Матвей побрызгал на розы водой из распылителя. Покурил, глядя на закат, раскидавший по краю неба розовые и красные букеты. В смуглых сумерках кротко пахло талой землей. Запах был вязкий, теплый, земля собралась рожать. Скоро вспыхнут звезды и фонари. Мечты и женщины станут доступнее. Ночь что-то меняет в человеке, и одиночество чувствуешь резче. Одиночества нужно столько, чтобы понять, что оно совершенно не нужно. Если, конечно, ты обычный человек, а не мизантроп и не представитель семьи Буэндиа[5].

Выспавшийся, взбодренный кружкой кофе, Робик сел за руль. Утром в дорожном кафе между столиками, вытирая их после посетителей, сновала девушка лет семнадцати. У нее было детское лицо, а глаза пронырливые и плутоватые. Глупая девочка, подумал Матвей, не смотри на меня так, я тебе в отцы гожусь.

Настил поступающей трассы скользил под шины с послушным шелестом. Матвей запоздало рассказал Робику о Марине. О том, как Снегири собирались женить его на Эльке, потому что Робик – Петрарка и любит издалека, а Валерке нужен отец. Луна смотрела вполоборота, блестя перламутровым боком, – так с портрета Вермеера смотрит девушка с жемчужной сережкой.

– Элька меня ненавидит.

– Неправда.

– Ты думаешь, правда, что неправда? – устало улыбнулся Робик.

– Она любит тебя на самом деле. – (Иногда человек лжет не потому, что не может сказать правду, а потому, что не может не солгать.)

– Врешь.

– Любит, – снова солгал Матвей… А может, не солгал.

– Ты всегда врешь, но все равно спасибо.

– Верь – мы с тобой везучие.

Матвей не нашел дерева, о которое мог бы постучать костяшками пальцев, и легонько тюкнул Робика по лбу, чтобы не сглазить.