Вкушая Павлову - Дональд Майкл Томас

Я всегда восхищался Феликсом, который терпит и ее отлучки, и ее амбиции. Мартин не так терпелив; он просто ненавидит свою мамашу.

В моем дневнике не отразилась в достаточной мере двойственность ее сочувствия. Ее распирало от злости, когда я осмеливался заявить, что считаю Марту красивой и желанной. Можно себе представить, что она думала: «Да она старая! Она такая уродина! Она тупая! Неужели профессор растерял свои шарики?»

Все это пока осталось под спудом; она сидела на стуле, подав вперед свои довольно пышные формы и слегка разведя ноги под слишком узким платьем, и утешала, успокаивала меня своим мягким немецко-польским голосом.

Кроме того, она ревновала и к Анне, хотя и притворялась, что та ей нравится. Помнится, в тот день она сделала очень интересное сравнение.

— Она смышленая девочка, — заметила она. — Во многом узнаю в ней себя в восемнадцать лет. У нас с ней много общего, профессор; обе мы — третьи дочери любящих знаменитых отцов. Наши отцы израсходовали свои кровосмесительные позывы на наших старших сестер, и теперь мы можем использовать свою мужскую составляющую, чтобы пробиваться вперед и пытаться чего-то добиться в жизни. Вы согласны?

Я не соглашался и не возражал; голова моя целиком была занята Мартой. Я буквально ощущал, как ее мысли крутятся вокруг Филиппа.

— Но у Анны и мать хорошая. А мне пришлось выйти за Феликса, чтобы найти себе наконец хорошую мамочку. Если бы он еще и в постели был хорош! Чудесно, что он доит козу и дает мне теплое молочко, если я устала, но мне еще нужен и хороший твердый член! Я так мечтала о том, чтобы приехать домой и побыть с ним, но… стало еще хуже.

Она лениво потянулась, и ее формы под платьем стали еще явственнее. Она всегда носила платья в обтяжку. Позже, когда она начала совершать вояжи в Америку и разбогатела, она стала носить тончайшие шелка, и когда садилась, можно было разглядеть очертания ее корсета. Наверное, она думала, что это выглядит соблазнительно. Американцы, среди которых она теперь предпочитает жить, конечно, будут в восторге!

Впрочем, мне она тоже нравится.

Когда она встала, чтобы попрощаться, и я, как обычно, протянул ей руку, она взяла ее в обе свои и прижала к своей пышной, затянутой в корсет груди.

— Ни в коем случае не допустите, чтобы Анна нашла своего Либермана!

— Попытаюсь.

— Я была в ее возрасте, когда впервые переспала с ним. А влюбилась в него гораздо раньше. Я потратила на него лучшие годы своей жизни. Впрочем… — по ее телу пробежала дрожь, — он дал мне такое наслаждение, такое наслаждение… — Я сделал шаг назад, и ее рука в перчатке легонько коснулась моей щеки. — Я хотела бы жить в Вене, чтобы вы могли заглядывать ко мне.

Какое безрассудство!

— Очень мило с вашей стороны, но вы нужны вашим пациентам.

— Да. А ваша боль скоро пройдет. И, когда кончится эта безумная война, может быть, вы осуществите мое самое заветное желание и проведете со мной учебный психоанализ{113}.

— Сочту за честь, фрау Дейч.

Она поднесла к губам мою руку, которую не выпускала все это время. У нее такое горячее сердце.

Впоследствии она, видимо, перестала верить в то, что «роман с Бауэром» действительно имел место. В ее статье «О патологической лжи», кажется, есть скрытые намеки на это. Я не особо возражал, поскольку статья была чрезвычайно интересной. Она утверждала, что фантастические измышления, или небылицы, могут раскрепощать творческое мышление и являются своего рода поэзией.

Ахейцы отправились в плавание потому, что наслушались небылиц о красоте Елены.

Страх за воюющих сыновей, прежде частично подавлявшийся эротическими муками, стал сильней и порой затмевал все остальные чувства. Я буквально своими глазами «видел», как Эрнст или Мартин сражаются в рукопашной, и «ощущал», как холодная сталь штыка пронзает мое сердце. Я был убежден и убежден до сих пор, что в то время находился в телепатическом контакте со своими сыновьями. Гуляя по Пратеру, я в один и тот же день встретил и двойника Эрнста, и двойника Мартина. Следствием этих происшествий стало написанное мною эссе «Сверхъестественное»{114}.

Минна опять мне помогла. Весь ее роман с Флиссом был сверхъестественным. Она быстро оправилась от моего тактичного отказа на ее предложение. Для нее это ничего не меняет, сказала она. На самом деле она, мол, замужем за Флиссом. И хотя я для нее не лишен привлекательности, на меньшее, чем та ее страсть, она уже не может согласиться.

— Да, если бы вы когда-нибудь реально встретились и занялись любовью, то ощутили бы божественное присутствие!

— О, это было бы невероятно! С тобой я получаю огромное наслаждение, но страсть не извергается вулканом, как было бы у нас с ним!

— Для этого я слишком рационален и осмотрителен, Минна.

— Что ж, мы такие, какие мы есть.

Мы с Мартой снова занимались любовью. Она оставалась довольно пассивной, поскольку все еще пребывала под обаянием Бауэра, но это было хорошо.

— В их доме всем заправляет Кете, — пробормотала она; ее рука еще сжимала мою после любовных ласк; мои мысли были далеки от Бауэра. — Она ждет, как паук, готовая в любой момент наброситься на него. Она ему запрещает! Мы с тобой никогда ничего друг другу не запрещали. — Она забывает о свечах на шаббат, но суть не в этом — в главном она права. — Что за робкий хер! Все говорил о том, что хочет меня и как хочет меня, но так ни на что и не решился.

— Это было бы опасно для тебя, — проворчал я.

— Конечно! Но в моей жизни никогда не было опасности! Это меня и влекло. А охмурить импотента — это тебе не раз плюнуть!

— Но ты говорила, что никогда не собиралась с ним спать.

— Я и не собиралась. Я знала, что он на это не пойдет.

Ее лицо бледным пятном выделяется на темном континенте, имя которому — женщина; губы раздвинуты в улыбке.

— Зиги, в ту ночь, когда ты закатил истерику, я ласкала его гениталии!

— Ты — что?

Смешок.

— После того, как он поцеловал меня. Я ухватила его там внизу и начала мять. И думала: черт побери, наверное, ничего не получится. А он сказал: «Почему вы это делаете со мной, Марта?» А я ответила: «Потому что мне хочется».

Я хмыкнул:

— Просто здорово!

— Вообще-то мне показалось, что эрекция была, хоть и слабая.

— Невозможно!

— По крайней мере, я почувствовала какое-то движение. — Вздох. — Жизнь такая хрупкая! — Она отвернулась от меня. — Спокойной ночи, Зиги.

На следующую ночь она не пришла в нашу спальню. Сказала, что раздражена тем, как ясно я дал понять, что хочу ее. Мужчины такие озабоченные. «Может быть, твои сыновья сейчас умирают от ран, а у тебя на уме только секс, секс, секс!»