Нагант - Михаил Елизаров

– Задержка, десятый день, – и поплелась уныло на диван.

Я умиленно глянул в синие обои под потолком – нет, там не близорукий фраер, а Бог, который видит все.

Я занял место у штурвала и уверенно повел беседу к кисельным берегам расплаты:

– Ну, десятый день, а я при чем здесь?

На горизонте показался черный флаг с мощами нерожденного младенца. Пират победно зарыдал в платок:

– Не могу так больше, ты каждый раз уходишь, а в постели остается твой запах!

Мне надоело играть. Брюхатый Флинт попятился. Его настигла первая пощечина.

– Скотина! Мразь! – высвистывали пальцы. Я удивлялся, какие они длинные, их можно заплести в косу. – Мне известно, с кем ты была в Алуште! Сука! Проститутка!

– Я не хотела! – извивалась Фройляйн. – Он приехал, говорил, что это наш последний шанс!

Я даже перестал ее стегать:

– Мерзавка! Блядь! Ты согласилась!

Фройляйн припала к моей карающей руке:

– Ударь еще! Сильнее! Как сладко терпеть боль от любимого!

– Паскуда! Тварь! – Я примерялся, куда отвесить звонкие шлепки.

– Ну что же ты, – постанывала Фройляйн, – ударь сюда, – она поспешно оголила зад, – ударь, не бойся!

Я недоумевал, как она сумела нарядить меня в шутовскую кожу с заклепками, а в руки дать игрушечную плеть. Мы отвратительно и скоро совокупились.

– Давай, давай, я твоя самка, – подвывала в подушку Фройляйн. Она была довольна. Роль из дешевой порноленты давалась ей без творческих усилий.

Надо мною надругались, использовали в непотребной сцене. Я встал с дивана и в замешательстве сказал:

– Я ухожу.

От наступившей тишины дрожало сердце, я шагнул к двери. И чуть не умер, когда голос Фройляйн позвал меня:

– Если ты уйдешь, я отравлюсь.

Я захлебнулся новою надеждою, взмолился:

– Отравись, прошу, так будет лучше всем, тебе же ничего не стоит, – и похолодел от страха – передумает. Проще простого уговорами спугнуть истерику, а вместе с нею желанье ядовитой смерти. – Ведь не отравишься, – сказал я, осторожно интригуя, – слаба, кишка тонка, не вышла рылом, не по сеньке шапка…

Фройляйн ломко выговорила:

– Ты. Хочешь. Чтоб. Я. Умерла?

Я сдержанно кивнул с видом: мол, знаем вашего брата – все равно обманете.

– Нет, нет, что я слышу? – проорала Фройляйн, тревожа мирно спящий до антракта зал, упали номерки, в партере кашлянул туберкулезник, заразил соседей, тонко всхлипнул армянский мальчик и захрипел, удушенный злодейкой матерью: «Рустамчик, сиди тихо», – сраный МХАТ. – Неужели мой любимый хочет, чтоб я умерла! – Она зашелестела кульком с лекарствами.

О, если бы я мог ей подсказать медикамент! Напоминало игру в лото.

Фройляйн вытащила белый бочонок, номер «ношпа» – сожри его! Не подошел. Я отвернулся, доносился треск фольги на упаковках. Как она глотала таблетки судорожным пересохшим горлом – вот, собачья жизнь, перед смертью стакан воды никто не принесет. Фройляйн решила, что приняла достаточно, и посмотрела на меня потусторонним взглядом. Приблизился, она слабеющей рукой швырнула мне пустые упаковки – свершилось. Я рассмотрел бумажный домик смерти. Фройляйн травилась глюконатом кальция.

Я потащил ее спасать, развел в трех литрах марганцовку, Фройляйн слабо сопротивлялась, я с ненавистью говорил:

– Пей ради нашей любви, – она давилась марганцовкой, рыгала фиолетовой бурдой и глюконатом, повторяя: – Люблю тебя.

Блевотиной она не откупилась.

Я позвонил Альбине:

– Дай мне, пожалуйста, Алешин телефон.

– Не дам, – сказала добрая Альбина, – он набьет ей морду.

– А меня тебе не жалко? Она беременна, и неизвестно от кого, нам нужно разобраться.

– Какой кошмар, записывай…

Я вызвонил Алешу. Бедный Соперник не сразу понял, кто я: «Ты не представляешь, на чем Она вертелась, мой не верящий Соперник!» Алеша согласился встретиться.

Изможденный в собственном соку, в джинсовом саване, он не опоздал, я взял его под локоть и повел вдоль парковой аллеи. Я посыпал дорогу толчеными подробностями, он слушал, слушал, как Фройляйн поедала с моей ладони, потом сказал:

– Подумать только, я ей верил, – и ни упрека, ни слезы, ни крика. Он шел, как ангел, легкими шагами, изредка вправляя суставы моему рассказу. Я хватался за голову, покрываясь холодной злобой.

Они, Алеша с Фройляйн, никогда не расставались, она лгала мне – вот что я узнал – всегда лгала. Я угощался лишь огрызком торта.

– Ты такой обманутый, Алеша, – я мягко ворошил ему загривок, – ты, наверное, теперь и не захочешь встречаться с ней, разве можно простить ее?

– Подумаю, возможно, и прощу.

– Так нельзя, Алеша! Сколько раз тебя обманывали, сосчитай: Будякин, я и Крысолов – три человека!

– Прибавь еще двоих.

– Ушам не верю, пятеро? Алеша, как ты это терпишь?!

Он удивлялся худенькими плечиками:

– Сам не понимаю…

Я предложил:

– Давай, Алеша, бросим ее вместе, придем вдвоем домой к ней и хором скажем: «Попалась, блядь!»

Он согласился с подозрительной поспешностью:

– Ловко придумано. Придем и скажем! А потом уйдем.

Я видел его насквозь. Хитрое крестьянство жаждало, чтоб я исчез, а оно вернулось и без помех прощало. Я дал ему на размышления два дня.

Мы встретились в метро. Он изменился: стал вызывающ, дерзок. Сорок восемь часов потребовалось Фройляйн, чтобы как следует удобрить нечерноземный мозг суперфосфатом. Глупый овощ полностью ей подчинился.

Он мне грубил:

– Ты плохой актер, – делал вид, что раскусил мою игру, дескать, он имел беседу и знает правду. Жертва пестицида оказывалась форменным предателем.

Я больше не жалел Алешу, вздохнул:

– Ах, вот ты как заговорил, ну ладно. – Дурака придется немного проучить.

Мы остановились у подъезда Фройляйн. Я сказал:

– Стой здесь и жди.

Я поднялся к ней, напился чаю, расстегнул штаны, и Фройляйн в молчаливом жанре отработала двухдневную разлуку.

Тогда сказал:

– Внизу стоит Алеша. Может, пригласим?

Фройляйн справилась с волненьем:

– Не нужно. Спустимся к нему.

– Зачем пришел? – она спросила Алешу.

Я понял по его глазам, что это был стилет промеж лопаток. Он вяло помертвел.

– Я же говорила, что не люблю тебя, – с изяществом завзятого факира она вогнала новый колющий предмет.