Шанхай. Любовь подонка - Вадим Чекунов

Я испугался.

– О чем ты говоришь? С ума сошла… Чтобы я не слышал такого больше! Ясно?

Упрямо промолчала.

– Чтобы даже не думала о таком! Цветок мой милый… Да в жизни что угодно случается… И уж если помимо твоей воли, ты вообще ни при чем. И вот что…

Я подался вперед, через столик.

– Если ты когда-нибудь сделаешь подобное… Я тебе обещаю – я застрелюсь.

– Что?.. – оторопела она.

– Ты слышала. Повешу на стене холст, встану к нему спиной, суну ружье вот сюда, – я ткнул себя пальцами под нижнюю челюсть, – и нажму спуск. У писателей так принято, между прочим. Не веришь – Хэмингуэя вспомни…

– Зачем холст…

Пробормотала растерянно, собираясь заплакать – глаза заблестели.

– А чтобы получилась картина. Из собственных мозгов. «Думы о любимой». Хочешь?

Я не знал, как отнестись к этому «умри, но не дай поцелуя без любви», будто всплывшему из девичьих тетрадок моего детства – мы выкрадывали их из тумбочек второго отряда, потом, таясь от вожатых, лезли через забор лагеря, бежали в овраг и там, вдоволь насмеявшись над зачитываемыми вслух страницами, сжигали девчоночий вздор на костре.

Рыдала она минут пять. Я переставил плетеное кресло поближе к ней. Обнял, закрывая от остановившейся возле нас группы туристов. Футболка на груди, куда уткнулась Ли Мэй, потемнела от влаги.

– Ну, все? – погладил ее по голове. – Перестала? Будем жить вечно?

Послушно кивнула.

– Повтори: «Мы будем жить вечно!» – приказал ей учительским тоном.

– Мы будем жить вечно! И я вечно буду верна тебе.

Как умудренный лаоши, я не стал возражать.

– Ну, так что за подарок? – мягко напомнил, подвигая ей недопитую чашку.

Она очнулась, оживилась и, еще хлюпая носом, поведала мне о том, что я ношу лишь футболки, ни разу она не видела меня в рубашке. Поэтому решила взяться за мой гардероб.

– Ты даже на урок не надеваешь, да?

– Господи… Нет. По двум причинам: у меня нет рубашек, и я не люблю их.

– Ты не понимаешь. Это очень стильно. Есть много модных рубашек, тебе пойдет.

– Пустая трата времени, – отрезал я.

– Почему?

Я согнул руку в локте. Оттянул рукав футболки.

– Видела уже, – взглянув на вздувшийся бицепс, сказала Ли Мэй.

– Bay! – раздалось с соседнего столика.

Две бальзаковского возраста лаовайки в темных очках изобразили едва слышные аплодисменты.

Ли Мэй метнула в них ревнивый взгляд, опустила мою руку. Демонстративно обняла меня и поцеловала в шею.

– Bay!

Лаовайки снова захлопали, на этот раз погромче.

Похоже, обе дамы были слега навеселе.

Покивав и помахав им, сказал Ли Мэй:

– Не шьют на таких, как я, рубашки. Тем более – модные.

Я рассказал Ли Мэй, как смирилось с моим видом начальство – на юбилее университета я единственный был в «casual». Президент университета немного изменился в лице, когда телевизионщики вдруг решили завалиться ко мне на урок, с камерой и микрофоном. Я сидел на столе, в джинсах и футболке, общался со студентами.

Но все обошлось. Ребятам с телевидения даже понравилось, и они пригласили меня на ток-шоу преподавателей иностранного языка.

– Тебя показывали по телевидению? – поразилась Ли Мэй.

– Нуда. По местному, правда, по шанхайскому. Если я тебе скажу, что еще и в газете обо мне писали – ты что, со стула упадешь?

– А в газете-то, каким образом?

– Да очень просто. У них была серия репортажей про иностранцев. А у завкафедрой нашей есть подруга, русский язык учила раньше. Сейчас как раз в газете работает, «Вечерний Шанхай», кажется. Ну и свела нас вместе. Пообщались, чаю попили. Она все расспрашивала, что мне особо не нравится в Шанхае.

– Дай угадаю… Что плюют на улицах?

Я улыбнулся:

– Вот видишь… Это плохо – я становлюсь для тебя предсказуемым.

Она энергично замотала головой:

– Нет, нет! Просто я тебя хорошо знаю! Это же здорово, разве нет?..

Девочка моя, я сам себя совершенно не знаю… И хуже всего – боюсь узнать. Мне часто снится берег реки. Я стою по колено в воде, увязая босыми ступнями в иле, и разглядываю темную воду. Там – жутковатый омут. Мне хочется узнать, насколько он глубок и опасен, я вытягиваю ноги из ила и делаю шаг…

И всегда просыпаюсь от страха. Но об этом я никому не рассказываю. Даже Ли Мэй.

– На самом деле, я тоже хочу тебе подарок сделать, – я с загадочным видом полез в карман.

Достал бархатистую коробочку.

Ли Мэй поставила чашку на стол и замерла.

Только тут я сообразил, что именно она могла подумать.

Поспешно сказал:

– Это не кольцо.

Облегченно вздохнула. Тут же пояснила:

– Я просто рада, что не сейчас. То есть… ты сам решишь, когда… Вернее, надо ли вообще… Просто сейчас ведь совсем рано… И я не знаю, как… И родители… Учеба… Я же студентка еще…

Окончательно запуталась. Умолкла. Покраснела.

– У нас, у русских, вообще-то не дарят колец, как в американском кино, – неуверенно сказал я. – Только на свадьбе надевают, обручальные.

– Ты своей жене дарил? – моментально вспыхнула любопытством.

Ну, уж нет. Инке нечего делать тут, за столиком во Французском квартале. Даже мысленно.

– Причем тут она… Возьми, открой!

Я кивнул на коробочку и подвинул поближе к ней.

Она осторожно, словно черепашку за панцирь, взяла. Повозилась с замочком. Распахнула крышку и забавно округлила рот и глаза.

– Серьги?! – Да.

– Но ведь у меня нет в ушах дырок. Я не смогу…

– Это то, что мы сделаем. Прямо сейчас поедем, тут недалеко. Быстро, и главное, совсем не больно, – заверил ее.

На всякий случай.

– Мой знак!

Она продолжала разглядывать пару крошечных золотых львов.

Я с важным видом кивнул.

– Спасибо… – Она явно была растеряна. – Но я не могу… Я не боли боюсь… Просто прокалывать уши – очень вредно. Там ведь много важных точек… Ты знаешь, наша традиционная медицина счита…

– Стоп, стоп! – выставил я ладони. – Миллионы, сотни миллионов людей живут с проколотыми ушами и знать не хотят о вашей традиционной медицине.

Пожала плечами:

– Не все люди умны.

Я вдруг разозлился.