О красоте - Зэди Смит

— А я думаю, — сказала она нелепо язвительным тоном, — ты хочешь быть как он.

— Ты что, выпила лишнего?

Внезапно ему в голову пришла злая мысль: хорошо бы Клер на свете не было. Без его вмешательства — просто не было и все.

— Эти ваши дурацкие идейные войны… — Она скорчила гримасу, задрав губы и обнажив свои розовые десны с дорогущими американскими зубами. — Вы оба знаете, что они не стоят ломаного гроша. В стране есть проблемы и поважнее. Зреют идеи более значимые. Разве не так? Иногда мне даже страшно тут оставаться.

— Так мы что обсуждаем — состояние нации или страхи Клер Малколм?

— Не умничай, — раздраженно сказала Клер. — Я всех имею в виду, а не только себя. Речь же не об этом.

— Ты говоришь, как школьница. Как мои дети.

— Зреют глобальные идеи, они затрагивают самые основы — не только здесь, во всем мире. Основы, понимаешь? При чем тут твои дети или чужие дети? Глядя на то, что творится в этой стране, я благодарю Бога, что у меня вообще нет детей.

Говард, сомневавшийся в том, что эта благодарность искренна, скрыл свою недоверчивость за изучением пожелтевших дубовых половиц.

— Господи, когда я думаю о предстоящем семестре, меня тошнит. Плевать всем на Рембрандта, Говард… — Клер умолкла и горько усмехнулась. — Или Уоллеса Стивенса[17]. Есть вещи поважнее, — повторила она, допила вино и кивнула.

— Все взаимосвязано, — скучно сказал Говард, обводя носком проеденную древоточцем брешь в полу. — Мы ищем новые способы мышления, другие люди их осваивают.

— Да не веришь ты в это!

— А что значит «верить»? — спросил Говард и тут же почувствовал себя уничтоженным. Он даже фразу закончить не смог — воздух в горле встал колом. Когда же она от него отвяжется?

— Ах, боже ты мой! — фыркнула Клер, топнула ножкой и уперлась ладонью в грудь Говарда, вызывая его на одну из их старых дуэлей. Природа против теории. Убеждение против силы. Искусство против художественных систем. Клер против Говарда. Он почувствовал, как ее палец бездумно, в пьяном беспамятстве скользнул между пуговицами его рубашки. В этот миг их прервали.

— О чем вы тут сплетничаете?

Клер поспешно отдернула руку, но Кики не смотрела на Клер, она смотрела на Говарда. Прожив с человеком тридцать лет, ты знаешь его лицо как облупленное. Мгновенный, не оставляющий сомнений промельк — и обман раскрыт. Говард понял это сразу, но разве Клер могла заметить крошечную складку в левом уголке рта его жены и догадаться, что она значит? В блаженном неведении, думая что спасла ситуацию, Клер схватила Кики за руки.

— Я хочу, чтобы меня представили сэру Монтегю Кипсу. А Говард увиливает.

— Говард всегда увиливает, — сказала Кики, бросая на него холодный взгляд-приговор, расставляющий все точки над «i». — Думает, он так кажется умнее.

— Кикс, ты потрясающе выглядишь! Как статуя в римском фонтане!

Говард знал, что от комплимента его жене Клер не удержится. Все, чего он хотел, это чтобы она замолчала. Им овладели дикие, буйные фантазии.

— Ты тоже, дорогая, — спокойно откликнулась Кики, гася лживый энтузиазм Клер. Итак, сцены не будет. В этом отношении Кики всегда была на высоте, что очень нравилось в ней Говарду, однако сейчас он предпочел бы услышать ее вопль. Она стояла, как зомби, с приклеенной улыбкой и каменными глазами, невосприимчивыми к любым сигналам с его стороны. Между тем их абсурдная беседа с Клер продолжалась.

— Нужен какой-то предлог, — продолжала Клер. — А то он будет тешить себя мыслью, что я просто хотела с ним поговорить. Чем бы его поддеть?

— Да он везде сует свой нос, — ответил Говард, переводя отчаяние в ярость. — Бери что хочешь. Положение дел в Британии, в Штатах, на Карибах, статус черных, статус женщин, состояние искусства — кинь любую кость, он все поймает. И учти: он считает, что преимущественные права[18]— это от лукавого. Он обольститель, он…

Говард умолк. Все выпитое ополчилось против него, его собственные фразы бросались от него врассыпную, как кролики в норы, — ни белую холку мысли, ни черную дыру, в которой она исчезала, он рассмотреть не успевал.

— Гови, не делай из себя посмешище, — внятно сказала Кики и закусила губу. Она явно боролась с собой.

Но вид у нее был самый решительный. Никаких криков и слез.

— Он выступает против преимущественных прав? Странно, — сказала Клер, глядя, как Монти кивает головой.

— Не совсем так, — ответила Кики. — Он просто черный консерватор, который считает, что создание специальных условий унижает афроамериканских детей. Веллингтон пригласил его очень не вовремя: в Сенат внесен проект по ограничению преимущественных прав, так что у нас могут быть проблемы. Мы должны стоять стеной. Впрочем, ты ведь все знаешь. Вы же с Говардом над этим работали. — Глаза Кики округлились, в них мелькнула догадка.

— А… — сказала Клер, вертя пальцами ножку бокала. Мелкомасштабная политика ее не увлекала. Полтора года назад она служила заместителем Говарда в Веллингтонском антидискриминационном комитете — там-то и началась их связь, — но интереса к службе не проявляла и в комитет ходила нерегулярно. Поступить туда ее уговорил Говард, боявшийся назначения другого коллеги, по его мнению, ничтожества. Клер воодушевляли только апокалипсические явления на мировой арене: оружие массового поражения, тоталитарные режимы, гибель тысяч людей. Она ненавидела комитеты и заседания, но любила подписывать петиции и участвовать в маршах протеста.

— Ты можешь поговорить с ним об искусстве — о карибском искусстве. Он же коллекционер, — мужественно продолжала Кики.

— Мне так нравятся его дети. Просто глаз не оторвешь.

Говард презрительно фыркнул. Он был безнадежно пьян.

— Джером влюбился было в его дочь, — коротко объяснила Кики. — В прошлом году. Семья встала на дыбы, Говард подлил масла в огонь. Вышло все очень глупо.

— Какая драматичная у вас жизнь, — сияя, сказала Клер. — Его можно понять — я имею в виду Джерома. Она бесподобна — прекрасна, как Нефертити. Не правда ли, Говард? Как одна из тех статуй в музее Фицуильяма в Кембридже. Ты ведь видел их, да? Не лицо, а древнее чудо.

Говард закрыл глаза и как следует отхлебнул из своего стакана.

— Позаботься о музыке, Говард, — сказала Кики, поворачиваясь наконец к мужу. Странно было смотреть на нее: губы говорили одно, а глаза другое, как у плохой актрисы. — Я сыта по горло этим хип-хопом. Кто его вообще включил? У людей от него уши вянут — Альберт Кениг, по-моему, ушел из-за него. Поставь что-нибудь вроде Эла Грина[19]— чтобы нравилось всем.