До свидания, Рим - Ники Пеллегрино

– Но ты не можешь просто взять и уехать!

– Могу. И, Бетти, я не просто уезжаю: я умываю руки. Пусть найдет себе другую няньку, а с меня довольно.

Не уверена, слышал ли распростертый на диване Марио их ссору, хотя кричали они громко. На следующий день, пока он лежал в постели и мучился похмельем, мистер Тайтельбаум ушел, перекинув через одну руку пальто с плюшевым меховым воротником, а в другой неся увесистый чемодан с остальными вещами. Он покинул виллу Бадольо, и больше мы его не видели.

Расхлебывать заварившуюся кашу Бетти предстояло одной. История снова вышла некрасивая: студия объявила, что синьор Ланца не в состоянии работать, и во второй раз прервала съемки. Бетти в отчаянии ходила из комнаты в комнату и ломала голову, как лучше поступить.

– Вот бы отправить его в такое место, где нельзя достать спиртного. Если пару дней не давать ему пить, все, глядишь, образуется само собой.

– А как насчет больницы, где синьор Ланца проходил курс похудания? – спросила я, желая помочь. – Там-то уж точно не будет спиртного.

Бетти пристально посмотрела на меня, взвешивая все «за» и «против»:

– А в этом что-то есть… Необязательно ведь всем рассказывать, почему он там – просто переутомился на работе и отдыхает. Может, именно отдых ему и нужен.

Вечером они опять сильно поссорились, а на следующий день Марио лег в больницу с диагнозом «переутомление».

Все на вилле знали правду, но не обсуждали ее даже между собой, боясь, как бы неосторожные слова не дошли до Бетти. Она легко огорчалась и плакала по любому поводу. Мы ничем не могли ее утешить, хотя и старались, каждый на свой лад: Пепе готовил сладкие лакомства, а гувернантки разучивали с детьми итальянские песенки. Самый красивый голосок был у Коллин, и, слушая ее, Бетти немного оживлялась, однако вскоре вновь впадала в уныние.

– Ей так плохо, – как-то сказала я Пепе, помогая ему лущить бобы. – Они с синьором Ланца любят друг друга, но все равно несчастливы. Если б только он бросил пить! Может, тогда бы их жизнь наладилась.

Кухня теперь стала моим убежищем, где я спасалась от царящего на вилле тягостного настроения. Завтрак, обед и ужин всегда подавали в одно и то же время, и это постоянство внушало уверенность, а разные вкусы и запахи радовали сердце. Ну а Пепе всегда был готов обсудить то, что меня беспокоило, и поделиться своими мыслями.

Отварив бобы, я очистила их ярко-зеленую сердцевину от серой кожуры и принялась наблюдать, как Пепе готовит ужин. Он работал быстро, мерил ингредиенты на глаз и никогда не сверялся с рецептом, действуя словно по наитию. Даже если бы мне удалось воспроизвести все его действия, вряд ли я получила бы тот же результат.

– Сколько ты жаришь лук? – спросила я, когда Пепе начал готовить соус.

– Пока не приготовится, – только и ответил он.

– А как ты делаешь эти маленькие орекьетте?

– Пустяки – просто мука с водой.

Несмотря на кажущуюся небрежность, работал Пепе, не жалея ни сил, ни времени. Чтобы приготовить хрустящий горький салат из пунтареллы, сперва нужно было отделить листья, потом нарезать стебли соломкой и вымочить в воде, чтобы они красиво закудрявились, а анчоусы на заправку приходилось подолгу толочь пестиком в ступке. Я наблюдала за Пепе, когда он разворачивал обертку из зеленых листьев и доставал оттуда шарик сливочного сыра буррата или месил сильными пальцами тесто для хлеба, пробовала готовящийся соус и чувствовала, как его вкус становится более насыщенным, слышала хруст, с которым Пепе разламывал спагетти, прежде чем бросить их в кастрюлю с бурлящей водой… Кипевшая на кухне жизнь пропитывала меня насквозь и согревала.

Пепе часто разрешал мне помочь, давая незамысловатые поручения: помешать деревянной ложкой жарящийся в горячем масле лук, налущить горох, разламывая нежные молодые стручки и вытряхивая горошины в дуршлаг, натереть кусок пармезана. Мы как будто готовили вместе, и это сближало.

Мы оба привыкли, что день на вилле начинается с музыкальных занятий синьора Ланца, и определяли по ним время: не пора ли мне будить Бетти и измерять температуру ее настроения, Пепе – ставить хлеб в духовку или натирать мясо смесью толченого чеснока и розмарина, а гувернанткам – переодевать девочек в школьную форму и причесывать им волосы.

При звуке его голоса меня всегда охватывал радостный трепет – думаю, то же испытывали и остальные. Но теперь хозяин лежал в больнице, и в доме было тихо и тоскливо.

Без его голоса мы все стали сами на себя не похожи. Уборщик Антонио больше не насвистывал за работой, шофер перестал игриво подмигивать хорошеньким горничным, экономка сделалась мрачной. Дни шли, новостей о Марио не было слышно, и постепенно даже Пепе начал впадать в уныние, а радость понемногу уходила с кухни.

Бетти теперь вставала рано и бродила по пустым комнатам в одном тонком пеньюаре. Часто я находила ее в какой-нибудь из приемных: она сидела в кресле, сжавшись в комочек, лицо у нее было бледное, взгляд безжизненный.

Однажды, придя на работу, я обнаружила на вилле еще большее запустение, чем обычно. С кухни не доносилось запаха кофе, а экономка до сих пор не поправила диванные подушки и не раздвинула шторы. Даже гувернантки еще не повели Коллин и Элизу в школу.

Я спустилась в подвал – проверить, там ли Пепе, и накипятить воды, чтобы сделать Бетти чай, но никого не нашла. Без Пепе на кухне было одиноко и пусто. Пахло моющим средством, и повсюду царил идеальный порядок: кастрюли отдраены и развешаны по стенам, стеклянная посуда начищена до блеска, ножи в подставке, тарелки стопками на полках. Обычно здесь кипела работа: стучали ножи, на плите что-то тушилось или шкварчало в масле, а центром всего этого был Пепе, деловитый и непредсказуемый.

Наконец Пепе появился и тут же приступил к своим обязанностям, пытаясь наверстать упущенное время. Он обращался со мной резче обычного и слушал мою болтовню вполуха. Стараясь ему помочь, я сварила кофе для прислуги, приготовила Бетти завтрак, сделала Дэймону и Марку тосты с яйцом. Потом отнесла подносы с едой наверх и снова вернулась на кухню.

Всю ночь я думала о Марио, недоумевая, почему жизнь, сулившая так много, внезапно пошла под откос. Я надеялась обсудить это с Пепе, однако в то утро настроение у него было неразговорчивое.

– Жизнь – сложная штука, – только и сказал он, когда я завела речь о пьянстве Марио и страданиях Бетти. – Все в ней не так просто, как кажется на первый взгляд.

– Но что мешает им быть счастливыми? У них все есть: деньги, слава, талант, красивый дом, четверо прелестных детей. На их месте я была бы довольна.

– Ты бы все равно нашла повод для недовольства – отыскала бы какую-нибудь торчащую нитку и дергала за нее, пока не распустится. Так всегда бывает.

Я впервые видела Пепе таким – голос бесцветный, в словах обреченность.

– Что с тобой? – спросила я. – Ты сегодня сам на себя не похож.