Echo - Алексей А. Шепелев

Теперь я точно выглядел как «фашист», «маньяк» и «наркоман» вместе взятые (очень короткая стрижка, почти под ноль). Я зашёл на кухню, где сидели профаны, встал подбоченясь перед их взором - когда они осознали, то поприветствовали меня взрывом хохота и аплодисментов. Репа сказала, что О. Фролов вот очень похож на того чувака из фильма, особенно когда приглаживает волосы назад. О. Ф., хитрая лиса, согласился, смеялся надо мной. «Долбак! – ткнула Репа ему в лоб, - ты же, блять, намного хуже совершил!» Он сидел на стуле на корточках (мы называли его за это четырёхстопником), потупив голову, и как бы соглашался. На втором стуле примостилась Репа, табурет сломали, и я был вынужден (впрочем, с радостью и лёгкостью) опроститься и опуститься – развалился прямо на грязном полу, облокотившись в углу на стену, прямо возле воняющего мусорного ведра. О.Ф. вскоре пошёл якобы в туалет, а сам тоже сделал это – и даже волосы прилизал назад.

Мы смеялись и причитали, Репа официально заявила, что она, в свою очередь, отказыватся последовать за нами в этом нечеловеческом извращении – одновременно уподобиться сразу всем трём пугалам современного обывателя.

Она копалась в офроловских исписанных бумажках. Вдруг удохла и провозгласила:

- Посмотрите, каких успехов наш гениальный Рыбачок достиг в занятиях поэтической мастурбацией (так Репа именует палиндромию): «О кряха тсерковь – во крестах ярко»! Как, а?! А вот: «Беседу чудес ёб»! А вот: «скин-икс»!

Мы удохли, правда, не очень весело, а я говорю:

- Ты лучше алкофилософию почитай, здесь где-то валяется…

- Вы лучше вот почитайте, - О’Фролов раскрыл самое начало «Истории искусств», где на первом идеально белом форзаце идеально чёрной тушью была нарисована прямоугольная рамка, а в ней четыре лапидарные строчки – словно эпиграф к мировой истории:

-----------------------------------

время необратимо

пространство бесконечно

смерть неизбежна

жизнь уёбищна

------------------------------------

…Или эпилог, послесловие, эпитафия, прощальная записка гения… А все дохли, даже я, и тут понеслось. Я говорю (из угла, из мусора говорю): надо было «Бог умер» дописать, или наоборот - «прекрасна» написать. А Реппа: разверни, говорит, последнюю страницу и там увидишь: «Бог родился/ жизнь прекрасна/ смерть избежна/ пространство конечно/ время обратимо». Мы удохли и открыли второй белоснежный форзац, но он был пуст, только крошки графита и мелкие щепки древесины – О. Фролов наверно чистил карандаш. Я открыл другую страницу – в начале - и, увидев обычную картинку, провозгласил:

Возрождение - хуйня

наподобие коня!

Репа вырвала фолиант, распахнула его своими лапками и тоже изрекла частушку:

Боттичели Джотто –

выебать кого-тто!

О. Фролов подхватил совсем в тему, вероятно, о личном, глубоко его волнующем:

Время пидора ябать

а часы мои стоять!

А Репа опять:

На виду у всей Вселенной

хуй свой вынул здоровенный!

А я-то с полу:

Анна Белла Валентина –

вынь ты хуй из серпантина!

А О. Ф.:

…а потом насрал в пакет

и пошёл играть в крокет!

И уж совсем до неприличия… Таких двустиший, неполноценных, половинчатых частушек, штук двести наклепали – одна срамней другой, О. Фролов даже не утерпел и стал записывать!..

Наконец Ксю встала на четвереньки, а Светка пристёгивала приспособление.

- Давай ты быстрей!

- Ты уверена, Ксю, что-то он слишком уж толсый – я б таким не решилась себе даже в перёд полезть…

- Да, чуть не забыла! – спохватилась она, – там у меня в штанах, в кармане презер есть – смазка хорошая, вон там на полочке ещё крем…

- А это что такое?

- А это себе вставляешь – для отдачи… совсем маленькая штучка, но для клиторального нормально… только закрепи как положено, а то сорвётся… Давай, только сразу так не врывайся… ведь всё же толстый… помажь, послюнявь его…

Вместо этого Светка развела ягодицы Ксю и припала язычком, потом всем ртом, как бы в засос и пуская слюну. Ксю постанывала.

- Блин, у тебя тут совсем всё… натёрто вокруг… и губы… как настоящие… может не надо всё-таки сюда…

- Давай! Что я только туда не пихала! Три фаллоса уже выкинула – маленькие, мне надо чтобы впритык, чтобы до боли… смотри, что я могу – прям как та тёлка из порнухи! - Она воткнула в себя пальчик, потом сразу другой, расширяя отверстие, стала как-то сжимать мышцы, фырскать-пыркать попой, как ртом.

- Ну ты совсем, Ксю!..

- Давай, только со всей силы, не останавливайся ни за что.

Я стал убирать с кухни магнитофон – нужно было перенести отдельно его и колонки, расставить на окне и подключить. Всё равно завтра всё убирать, как всегда подумал я (по окончании пьянок, если я ещё вменяем, у меня появляется своеобразная фобия – страх, что заявятся поутру родители или хозяйка, а собственно поутру с похмелья у меня появляется мания конструкции – тут уж я с маниакальной детальностью и продолжительностью начинаю всё мыть, подметать, собирать и расставлять, варить щи или суп, на что в простой день не решишься). Репа крайне поощрила такое рачительное отношение к её еле живому «центру» (кроме кассет на нём можно ещё проигрывать виниловые пласты, из коих у нас в наличии имелся только один «Корт» «Малинового Короля», купленный Репою в каком-то магазине за руболь двадцать).

- Правильно, Лёня, здесь ему не место. А ты, мыловарня, если ещё раз сюда притащишь – отберу! Пойдём я вот даже колонку донесу.

- Да уж ладно, сынок, - говорю я – не хотелось привлекать к себе внимания, к тому же Репа «никогда ничего не делает, и, пока я жив, в моем дому ничего делать не будет - на то она и Репа» (репокредо, сформулированное О.Фроловым).

- Проверь, - сказала Репа, когда всё подключили.

- Да ладно, уж утро начинается, надо спать… Ты домой-то не пойдешь? (Обычно, по непонятной и неприличной репологике, она обычно оставалась спать чуть ли не с обеда, а в собачую полночь, под утро уходила домой – и ничем не удержать или наоборот не прогнать!)

- Конечно пойду! только проверь сначала.

- Зачем?

- Блять! говорю: проверь!! (пьяная Репа настырна, как бык).

- Радио давай послушаем – под него засыпать хорошо, потише сделай, свет выключим… - зашёл О. Фролов, зевая троекратно, глаза его были наполнены кровью.

- Не-ет, проверь! – Репа сама своей нетвёрдой лапкой включила вилку. – Во второй деке какая кассета? где карандаш?

- Да кто его знает, на кухне наверно…