Грузовики "Вольво" - Эрленд Лу

— Марш в свою комнату, — говорит фон Борринг. — И если к вечеру ты не выучишь узлов, можешь забыть о скаутинге навсегда.

Допплер трусит к себе, как побитая собачонка.

Май Бритт и фон Борринг не сводят друг с друга глаз.

— Ты, значит, пришла поесть? — уточняет фон Борринг.

— Да, — отвечает Май Бритт. — Я сидела на камне у опушки и вдруг почувствовала себя жутко счастливой.

— Счастливой? — переспрашивает фон Борринг.

— Чертовски счастливой, — повторяет Май Бритт, — но ужасно голодной. В другой день я б лучше с голоду померла, чем сюда пришла, но сегодня меня так распирало от радости, что я подумала: была не была, зайду, попрошу кусок хлеба.

— Тебя от радости распирало? С чего вдруг? — никак не может поверить фон Борринг. — Ты ведь у нас дама вздорная и склочная.

— Хоть это и не твоего ума дело, — отвечает Май Бритт, — но раз тебе так приспичило узнать, то пожалуйста — просто я встретила одного человека.

— Меня это мало занимает, — отвечает фон Борринг, — но ты вроде как сама обратилась ко мне за помощью?

— Получается так, — отвечает Май Бритт.

— И это не уловка, чтобы проникнуть в дом? Не военная хитрость?

— Ни в коем разе.

— И ты не положишь мне на подушку дохлого птенчика или еще чего-нибудь непотребного?

— Сегодня никаких дохлых птиц.

— Просто поешь и уйдешь?

— Да.

— В таком случае прошу в дом, — говорит фон Борринг, придерживая перед ней дверь и указывая дорогу.

* * *

Допплер сидит в своей комнате, вяжет узлы и мучается угрызениями совести. Все четырнадцать он знает уже наизусть. Он готов к зачету и предвкушает свой триумф, после которого все снова станет хорошо. Одна закавыка — фон Борринг не идет. Уже и поздно. И темно. А снизу, из гостиной, время от времени доносятся смех и гомон. Приближается и минует полночь, но фон Борринга с вожделенным зачетом все нет как нет. В конце концов Допплер, в старой пижаме фон наставника, крадучись выходит из комнаты, добирается до лестницы и принимается осторожно спускаться вниз, ступенька за ступенькой, в любую секунду готовый, если вдруг появится фон Борринг, рвануть обратно и притвориться, будто никуда не отлучался. Спустившись на первый этаж, Допплер преодолевает холл и библиотеку и останавливается под дверью столовой. В широкую замочную скважину ему видно фон Борринга и Май Бритт — они сидят за большим столом, уставленным тарелками от парадного сервиза с недоеденной едой, пустыми бутылками из-под вина и разными баночками из-под пива. Май Бритт даже выдана пепельница, и гостья, по своему обыкновению, курит толстую папироску и отчаянно размахивает ею, непрерывно что-то тараторя. Время от времени она предлагает «хоть затяжечку» фон Боррингу, но тот вежливо отказывается, загораживаясь поднятой ладонью и скромно мотая головой.

Постепенно Допплер понимает, что они играют в какую-то игру. Один говорит слово, а второй отвечает словом, как-то с названным связанным. Что-то вроде игры в ассоциации.

— Конь, — говорит Май Бритт.

— Rittersport, — отвечает фон Борринг.

— Конь, — снова говорит Май Бритт.

— Я сказал: шоколад «Rittersport», а не rytter-sport в смысле «верховая езда», — уточняет фон Борринг.

— Все равно конь, — упорствует Май Бритт.

— Ты не можешь повторять одно слово два раза, — напоминает фон Борринг.

— Могу еще как, — отвечает Май Бритт.

— Тогда я тоже говорю: конь, — заявляет фон Борринг.

— Скучная ты душонка, — отвечает Май Бритт. — Но если конь вызывает у тебя ассоциации только с конем, то все гораздо хуже, чем я думала.

— Конь, — язвительно продолжает фон Борринг.

— Карп, — говорит Май Бритт.

Фон Борринг поднимает на нее глаза.

— Ты саботируешь, — говорит он.

— Вовсе нет, — отвечает Май Бритт. — Ты сказал: конь. Я ответила: карп. В игре все дозволено.

— Но игра была бы интереснее, если бы мы проявляли немного выдумки. Разве нет?

— Ассоциация — это непроизвольное сравнение, ее не надо подчинять разуму.

— Это уж каждый сам решает, включать ему голову или нет, — отвечает фон Борринг. — К тому же конь так далек от карпа, что я отказываюсь видеть тут сходство.

— И напрасно, — говорит Май Бритт. — Оба начинаются на «к», за которым идет гласная, потом соответственно «р» или «н», то есть две согласные, и еще по одной букве на конце, всего по четыре и там, и там.

— Витамин D, — предлагает фон Борринг.

— Рыбий жир, — отвечает Май Бритт.

— Прямая кишка, — продолжает фон Борринг.

— Пидор, — отзывается Май Бритт.

Фон Борринг снова укоризненно смотрит на нее.

— Мы же договорились — никаких выпадов в адрес друг друга, — говорит он.

— Ты прав, — говорит Май Бритт. — Я и забыла, но теперь вспомнила. Прости, — кается Май Бритт, но посреди извинений начинает давиться от хохота. — Я видела, что тут что-то не то, — выдавливает она сквозь смех, — но что ты педик, до меня не дошло. А это многое объясняет.

— К счастью, это больно ранящее слово вышло из обихода, — говорит фон Борринг, — и мне кажется, ты употребила его не со зла, а желая выяснить границы дозволенного, поскольку тоже, наверно, чувствуешь некоторую неловкость: вот мы сидим тут, едим, пьем и разговариваем после стольких лет вражды.

— За это надо выпить, — тут же предлагает Май Бритт.

Они отпивают по глотку красного вина.

— Знаешь, на самом деле для меня много значит, что ты рассказал мне про это, — продолжает Май Бритт. — Честность, достойная уважения. Я никому не проболтаюсь.

— Можешь говорить кому хочешь, — отвечает фон Борринг.

— Ты разрешаешь мне рассказать об этом Юлле Бритт из магазина?

— Да хоть кому угодно, — соглашается он, доливая в бокалы вина.

— Наверно, здесь, в Вермланде, тебе жилось несладко? — спрашивает Май Бритт. — А чего ты не уехал в какой-нибудь большой город?

— Я думал об этом, но решил остаться здесь, — объясняет фон Борринг. — Я не привык к большим городам. И птиц там нет.

— Ну не скажи, — отвечает Май Бритт. — Я смотрела как-то передачу об орнитологе из Нью-Йорка. Он говорил, у них там сотни птиц. И что жутко интересно изучать, как они приспосабливаются к жизни в городе.

— Так и сказал? — удивляется фон Борринг.

— Там у них каких только птиц нет! По-моему, есть даже хищные, — говорит Май Бритт. — Они гнездятся на крышах небоскребов.

— Понятно, — отвечает фон Борринг.