Женщина и обезьяна - Питер Хег

Сейчас, оказавшись на полу, он на мгновения почувствовал себя вне этого мира, и от этого ему стало легче. Как и все, кто живёт только в естественнонаучной или только в экономической вселенной, Александр Боуэн мечтал об освобождении, и сейчас лицо Маделен напоминало ему об иной реальности.

— Последний вопрос, — сказала она, — сколько будет стоить разрешение вскрыть вашу черепную коробку и покопаться в ней в поисках сострадания? Если оно там вообще имеется.

На мгновение врачу показалось, что он лежит на лугу своего отца, на острове Джерси, под голубым небом.

— Ещё, — пробормотал он. — Сделайте так ещё раз.

Маделен отпустила его и достала карточку из кармана пыльника. Абстинентная смесь фатальной решимости, ненависти к самой себе и физического отвращения придавали её действиям и словам характер остро отточенного лезвия.

— Прочитайте это, — сказала она. — Обещаю, что тогда ударю вас в живот.

Это была карточка инспектора Смайлса. Врач прочитал её медленно, с трудом. Потом желание, боль и замешательство слетели с его лица, и оно протрезвело.

— Он ждёт в машине на улице, — сказала Маделен. Она сняла тёмные очки.

— Миссис Бёрден, — произнёс врач.

До этого мгновения он был уверен в том, что эта ситуация, как и все предыдущие нестандартные ситуации в его жизни, в конечном итоге окажется под контролем. Что в следующий момент примчатся два санитара и выведут эту безумную женщину, позаботившись о том, чтобы она заплатила солидную сумму в качестве компенсации за боль и унижение в обмен на то, что клиника не заявит о ней в полицию, а сам он вернётся на конференцию, с которой отлучился четверть часа назад, и единственным напоминанием о случившемся останется гематома, только что заработанная при ударе о покрытый линолеумом пол. Теперь он видел, что ситуация ускользнула из его рук.

Маделен показала на сканированные снимки.

— Это обезьяна?

— Это человек.

— Это здесь ей должны вскрывать черепную коробку? Если у Адама ничего не получится?

Лицо Александра Боуэна побелело, став немногим темнее стенного кафеля.

— Вашингтонская конвенция, — произнесла Маделен. — Вас посадят в тюрьму. И вы заплатите огромный штраф. Запретят практику.

Врач облизал губы.

— Это маленькая операция. За десять лет многое изменилось. Она ничего не почувствует. Она будет спокойно жить дальше и никак не пострадает.

— Вы обследовали всех животных Балли?

Врач не ответил.

Маделен собрала купюры и положила их обратно в карман плаща.

— Я буду должна вам за Самсона, — сказала она.

Собака спрыгнула с кушетки.

— Позвоните мне, если передумаете, — сказала Маделен.

Врач тупо смотрел на неё.

— Я имею в виду: если вы по зрелом размышлении всё-таки согласитесь позволить мне приоткрыть верхнюю часть вашего черепа. Это будет всего лишь маленькая операция. Вы потом будете нормально функционировать.

Фургон Джонни стоял у края тротуара. Маделен и Самсон забрались в машину.

— Животные могут думать? — спросила Маделен.

Они были на полпути к Саут-Хилл-Парк, когда Джонни ответил.

— Лошади, работающие в шахте, — ответил он. — Я присматривал за ними в детстве. В Мортоне. Шахта была длиной десять километров, уходила под Атлантический океан. Доставлял нас туда дизельный поезд. Но в забое проходы были такие узкие, что дальше пробраться могли только люди и лошади. На последнем участке и пони не могли. Там приходилось ползти на животе. С фонариком и ручным гидравлическим буром. На расстоянии десяти километров от берега и на глубине один километр под дном океана. Невозможно было не думать о крепи. Той, что держала потолок. Она была такой хрупкой. Но если в голову приходит такая мысль, то тогда оборачиваешься назад. И смотришь на лошадь. Лошади чувствуют перемещение земли задолго до людей. Они могут подавать знаки. Как люди. Но их труднее понимать. Если лошадь спокойна, значит, всё в порядке.

— Почему вы не уехали оттуда?

— Куда?

Маделен неуверенно махнула рукой в сторону света, деревьев, окружавшего их благополучия. Джонни посмотрел вдаль сквозь лобовое стекло. На дома, обнесённые стенами, на охранников у чугунных ворот, на ограду вокруг Парламент-Хилл.

— Было бы лучше? — спросил он.

Третий раз за несколько дней представления Маделен о свободе накренились, а потом перевернулись и рассыпались.

— Можно было привыкнуть к жаре. К работе в лежачем положении. К воздуху. К тесноте. Трудно было находиться в одиночестве. Ведь ничего не слышно. Полная тишина. И вдруг начинаешь чувствовать себя покинутым. Как будто ты последний оставшийся в живых на Земле человек. На глубине один километр. И тогда ты поворачиваешь фонарь назад и смотришь на лошадь. Морда у неё была чёрной. Как и твоё лицо. Её глаза блестели, как и твои. Она была такой же, как и ты. Но совершенно спокойной. Не потому, что глупая. А потому, что у неё нет лишних мыслей. Она не думает о вчерашнем дне и не думает о завтрашнем. Не думает об окончании рабочего дня и о Третьей мировой войне. Она думает только о настоящем моменте. И когда ты смотришь на неё, то можешь почувствовать то же, что и она. И тогда ты совсем успокаиваешься. И иногда… бываешь почти счастлив. Как когда везёшь животных для Балли. Обычно ведь мысли скачут с одного на другое. Вчера. Завтра. Проблемы, проблемы. Но когда я возил зверей для Балли, то я думал только о дороге. Никакого одиночества. А за спиной, в темноте, с блестящими глазами, чувствуешь их. Прекрасных, сильных, удивительных. Которых надо защищать. Нельзя совершить ни малейшей ошибки. Иначе всё обрушится. Ты на сто процентов внимателен, и там, в пути, ты … ты становишься…

— Почти счастлив, — сказала Маделен.

Некоторое время они сидели в молчании.

Наконец Маделен открыла дверь.

— Завтра, — сказала она. — Мы должны забрать её до завтрашнего дня. Чтобы её мозг остался на прежнем месте и в нём не появилось никаких лишних мыслей.

Она посмотрела на Джонни и собаку.

— Вы будете здесь сегодня вечером? — спросила она. — Да? Не уедете неожиданно назад в Мортон?

— Шахту закрыли в восемьдесят пятом году. В Мортоне не было ничего, кроме шахты. Там нет ничего, к чему бы стоило возвращаться.