Эффект Ребиндера - Елена Минкина-Тайчер

Нет, Лева не был розовым идиотом и мечтателем, когда вернулся в Москву. Несмотря даже на неполные восемнадцать лет. Понятно, что ожидала суровая и напряженная пора, он еще никогда не жил совсем один, требовалось набирать технику и темп, найти подработку. Но все не смертельно, главное, что он вернулся, и не просто вернулся, а студентом музыкального института! Значит – победа! А остальное не так страшно – обучение бесплатное, отдельная комната в самом центре, сердобольные соседки. И свобода-свобода-свобода!

Он готов был часами бродить по московским бульварам, пересекал площади и мосты, забирался в переулки и проходные дворы и опять выходил на просторные центральные проспекты. То все казалось знакомым – многоэтажные тяжелые здания с лепными карнизами, музеи, театры, куда ходили еще с бабушкой, то возникали совершенно незнакомые особняки и переулки. И никак не мог надышаться этой безграничностью столицы, оживленным говором, вечной спешкой. И лица были другие – приветливые и отстраненные одновременно, никто никому не принадлежал в толпе, текущей вдоль улиц, даже в метро, в шаге от бегущих или стоящих на эскалаторе людей, он все равно оставался свободен и независим в своем одиночестве и праве ничего не объяснять и ни перед кем не отвечать.

Главное, не обращать внимания на афиши и театральные тумбы, где пестрели объявления о музыкальных программах и гастролях, и отдельно, огромными буквами, знакомые фамилии: Ойстрах, Безродный, Коган. Лева даже разработал маршрут в обход своей старой школы и консерватории, просто так, никто его уже не помнил, конечно.

Оставалось еще три недели до начала занятий, и после нескольких дней кружения по городу, восторга, тоскливой зависти, гордости, что все-таки вернулся, добился, выстоял, Лева понял, что нужно составлять программу дальнейшей жизни. И в первую очередь добиться самостоятельных заработков и сойти с довольствия мамы и Марка.

Понимала ли мама, как он мечтал уехать, освободить их от своего присутствия, как с горечью представлял их удобную и просторную жизнь без него, долговязого и ненужного, в проходной комнате, через которую мама крадучись пробиралась ночью в ванную. И эти ночи, полные их сдавленного шепота и скрипа кровати, и начинающая ходить надоедливая Лиля, и чужой толстый Марк, его привычка долго сидеть в туалете с газетой и папиросой, оказались намного тяжелее жизни в коммуналке Левиного детства. Хотя, конечно, он был несправедлив тогда и слишком мучился своей ненужностью в маминой новой жизни.

Как просто все оказалось с работой! В первый же день у ворот Гнесинского института к нему подошел смешной старикан в белой шляпе с дырочками:

– Не знаком ли молодой человек с ответственным студентом-скрипачом, который желает подработать? Прекрасные условия – концерты в фойе нового кинотеатра, три вечерних сеанса.

«Удача и труд, – когда-то сказал его второй учитель, – только удача и труд».

Это была замечательная работа, совершенно не пыльная и нормально оплачиваемая. Заодно ежедневная тренировка рук, никакие гаммы не нужны! Кинотеатр, построенный совсем недавно в модном стиле «сталинского ампира», походил на дворец – с колоннами, парадным входом, люстрами и резными перилами. Внизу даже устроили тир, где бывшие военные демонстрировали барышням свое мастерство.

Обычно зрители приходили задолго до начала сеанса, покупали газировку и пирожные в буфете и чинно рассаживались послушать музыку. В оркестре из пяти добросовестных, но очень слабых стариков-музыкантов сразу дружно признали Левино мастерство и послушно уступали скрипке все сольные партии. А потом он даже взялся заменить заболевшего пианиста, и за дополнительную половину ставки виртуозно наяривал между сеансами собственные попурри из песен военных лет. Когда-то бабушкины подружки обожали эти песни и дружно роняли слезы.

Получался целый спектакль – после исполнения соло на скрипке Лева раскланивался, преувеличенно бережно клал инструмент на крышку рояля, будто собираясь покинуть сцену, все остальные музыканты закрывали ноты… и тут он вскидывал обе руки в блистательном фортепианном проигрыше! Надо отдать должное, он не позволял себе никакой халтуры, каждое утро занимался дома, отрабатывал детали, вводил новые мелодии.