От заката до обеда - Екатерина Великина

На улицах стыли парочки, телевидение оплакивало папу, Оля шила нежное платье для нежного дня.

Что такое нежность – худенькая ключица из выреза, малиновое суфле или воскресенье в апреле?

Нежность – это волшебство.

Когда я чувствую, из какого картона сделан человек напротив, мне не хочется исчезнуть. Когда на зубах моих вязнет его предсказуемое «я», я не желаю ему лиха. Когда писчебумажный мир шлет мне свои резюме, я не отправляю их в помойное ведро.

Я просто хочу нежности. Как облапанная на вечеринке восьмиклассница, я требую компенсации за пережитое, и бегу за воздухом, и нахожу его.

«Зингер», черный кузнечик с золотом, бил по красному и пел про степь.

– Как тебе эта бретелька? Здорово? А ты представь, если через левое и чуть-чуть скосить…

– Не представляю. А что ты сверху наденешь? Утром будет холодно… Аккуратнее, палец прошьешь.

– А я нырк – и в такси, а там уж как-нибудь…

Смотри вот, какие духи купила. Душные, до одури. Но мне нравятся. Там дрянь какая-то. Чипиздрик-флориум, короче. И типа он только в этих духах.

Флакон с дамочкой. Дамочка в воде. Вода в блестках. И невероятный чипиздрик-флориум плещется на дне, пахнет миндалем и болтает беспрерывно.

– Да, а мужики нынче дерьмовые пошли.

– Куда пошли?

– Не смешно.

Но мужики морщатся.

Первый лежит в «Кулинарии» между 92-й и 97-й страницами. Среди супов, ризотто и шарлоток его хлебало ухитряется оставаться одухотворенным. При этом уютен, как домашние тапки, и отчего-то смешон. Каждый раз, приходя в ее квартиру, я должна навестить его.

Иначе никак.

– По-моему, он опять похудел.

– По-моему, тебе пора в психушку.

– А знаешь, как звали того мальчика?

Его звали не Отъебизззь. Хотя при первом взгляде на икеевскую рамку в голову приходит именно это имя.

Анатолий Николаевич 3-в. Хорош для дамских столиков, полночных воспоминаний и кухонных кранов. Все закономерно – после зануды должен быть негодяй. Впрочем, невзирая на половую беспорядочность, краны он чинил как бог – это факт.

Третий? А третий у себя в Марьине. Да, пьян.

Я застала его на предпоследней стадии. Это когда еще блюешь, но после все равно прикладываешься. Переехал в Марьино после того, как перестал блевать.

Увозили потешно: к тому моменту, когда она пришла к мысли об «аривидерчи с выбросом имущества», выяснилось, что такового не имеется. Любовь пустилась в кругосветку в пластиковых вьетнамках, газетной шляпке треугольничком и с присказкой «хренов Наполеон» вместо поцелуя.

Четвертому шьют платье. Красное платье из нежности.

«Зингер» урчит, чипиздрик благоухает. Выточки, полочки и булавки укладываются в немыслимый наряд. За правой стеной ссорятся дети, за левой – внуки выдирают друг у друга игрушку, наверху – топит яд соседка, внизу – мерзлая земля.

– Ты знаешь, мне по фигу. Пусть что хотят, то и думают. Послезавтра я попробую жить заново, и точка.

Разве нельзя?

– А если послезавтра он не придет? Ну вдруг? Что ты будешь делать?

– Радоваться от того, что я хотя бы попробовала…

И потом – у меня же останется это платье…

Я дотрагиваюсь до ее плеча, в том месте, где красная бретелька пересекается с черной лямкой лифчика. И чувствую пульс. И радуюсь от того, что хоть кто-то жив.