Уходи и будь счастлива - Кэтрин Сэнтер

flexor digitorum longus^[5]

Я собиралась было спросить, что это были за мышцы, но по мере того как список становился все длиннее, я решила, что не очень хочу это знать.

Все это было очень утомительно как физически, так и эмоционально, но думаю, что самым трудным было то, что мы не разговаривали.

Я любительница поговорить из рода любителей поговорить. Когда моя мама говорит о занавесках и о том, кого следует отправить в тюрьму за их выбор, она разговаривает с вами. Когда мой папа пытается успокоить маму, он делает это при помощи слов. И я думаю, что никогда в жизни мне не доводилось провести столько времени наедине с другим человеком и сказать при этом так мало. Нельзя было даже составить одного предложения из всех слов, которыми обменялись мы с Яном.

И все это удручало меня. Очень.

Но я была слишком уставшей, деморализованной, истощенной, расстроенной и отупевшей, чтобы пытаться как-то исправить это. Черт возьми, это была работа Яна – поддерживать разговор с пациентом. Все другие тренеры – а у меня было достаточно времени, чтобы убедиться в этом, – непрерывно беседовали со своими подопечными, подбадривали их, беря на себя труд занимать их разговорами, пока те сосредотачивались на стоящих перед ними задачах.

С Яном все было наоборот. Наше молчание было тягостным и неловким. И вдобавок к этому я испытывала чувство разочарования, понимая, что у меня самый плохой тренер в зале.

Молчаливый, неприветливый и непреклонный. Наше с ним занятие закончилось лишь тогда, когда все остальные уже разошлись, а я стала чувствовать себя так, словно мое тело превратилось в желе. Я была уверена, что в конце занятия Ян поможет мне перебраться обратно в кресло, но он лишь небрежно бросил доску между креслом и матами и отвернулся к окну.

Я глубоко вздохнула, глядя на нее.

Я не просила о помощи, зная, что не получу ее.

Кое-как поправив катетер, который отклеился от моего бедра, я стала медленно передвигаться в сторону кресла.

Но я устала сильнее, чем думала, потому что, когда я оперлась на руку, мой локоть согнулся, и я потеряла равновесие.

Я должна была плюхнуться на пол, но почти в тот же момент, как я осознала, что падаю, Ян подхватил меня. Я готова была поспорить на сто долларов, что все его внимание было приковано к окну, но, очевидно, боковым зрением он следил за мной, потому что поймал меня и я оказалась сидящей в кресле раньше, чем поняла, что случилось.

– Спасибо, – пробормотала я, прежде чем вспомнила, что в определенном смысле он был причиной тому, что я чуть не упала.

Но он в первый раз посмотрел мне в глаза.

– Я вас утомил, – сказал он.

– И не только физически.

Я заметила, что у него синие глаза. Темно-синие, почти черные.

– Вы славно поработали сегодня.

Несмотря на то что я была в бешенстве, мне было приятно это услышать. «А вы, – подумала я, – все время таращились в окно».

Он внимательно посмотрел на мое лицо, а потом выпрямился и объявил:

– Пора возвращаться в палату.

Я видела, как после занятий другие тренеры сами везли своих пациентов в колясках – особенно пожилых или очень уставших, – и я полагала, что Ян поступит так же.

Я ошиблась. Разумеется.

Он повернулся ко мне своим идеальным задом и направился к выходу, и у меня не осталось выбора, кроме как последовать за ним.

У двери он остановился около доски с именами пациентов. Под моим именем была пустая строка. У других пациентов в этой строке были нарисованы звезды, смеющиеся рожицы и сердечки, но в моей строке Ян поставил лишь мрачный жирный крест.

Что в точности отражало мои чувства в тот момент.