Дорога в декабре - Захар Прилепин

Или только началось?

Он пришел в себя поздно вечером. Может, час спустя, может, два. Под животом было сыро.

Сначала подумал: «Я не умер».

Потом подумал: «И не умру».

Вспомнил: «А зачем они меня фотографировали?»

И вдруг понял: никто его не фотографировал. Показалось.

Попытался встать. Руки, как ни странно, работали. Но подняться не вышло.

— А что же у нас не работает? — Саша стал разговаривать с собой вслух, бурча негромко и, как ему казалось, — добродушно.

Дико болела кровоточащая грудь, чуть ниже соска. И с макушки что-то подтекало на лоб. И нога стала какая-то совсем не та.

Встать не получилось.

Саша пополз.

Почувствовал, что ползет без штанов. Но их не сняли — они были приспущены.

Попытался согнуться, прихватить ремень, потянуть на себя — чуть не выпал из сознания от боли.

Отдохнул и стал выкручиваться медленно, тихо, по миллиметру, чтоб хоть одним пальцем дотянуться до джинсов.

Не получалось. Егозил ногами, стонал. Догадался наконец, что если сгибаться не вправо, где порезана грудь, а влево — так проще. Больно, но не настолько. Зацепился большим пальцем за ремень, долго тянул, рыча.

Оделся кое-как. Снова пополз.

Орудовал руками и одной ногой. Очень больно было задевать грудью за землю, сучки всякие, шишки. Иногда жалко вскрикивал в блаженном бесстыдстве голой муки.

Улегся на спину, попытался застегнуть рубаху. Пальцы корявые, еле ковыряются. Пуговицу такими не прихватить. Да и найти бы эту пуговицу. Повязал кое-как рубашку на груди.

И куртка где-то была. Содрали, наверное. Лежит где-то там…

Пока еще было светло, Саша выполз на проселочную, накатанную кем-то дорогу, грибниками, что ли. Полз по колее — иногда получалось прилаживаться грудью в колею, и тогда не было так больно.

Попытался кричать, но едва не потерял сознание, выдавив из себя посильный вопль, — легкое, что ли, «розочкой» прорезали?

Несколько раз ложился и отдыхал, но недолго, пугаясь заснуть.

Один раз перевалился на спину, посмотрел на небо. С удивлением обнаружил, что звезды шумят. Он явно услышал их шум, словно они — кроны деревьев. Покачивались, медленно мигали и шумели.

Полз дальше.

«В канаве — не умру», — повторял.

Потом придумывал другую фразу и повторял ее.

«Я никого не сдал», — говорил Саша, когда взбирался на последний, примеченный еще издалека подъем, выводивший к асфальту, где неслись прекрасные, теплые машины.

И уже сидя на асфальте, нелепо размахивая рукой, с ужасом понял, что никто никогда не остановится, видя в свете фар его страшную, кровавую рожу и рваную одежду.

Но еще больший страх накатил от того, что начало холодеть внутри живота, и голова поплыла, и стало очевидно, что, если упадет в обморок сейчас, уже не выживет, не проснется.

Выполз прямо на дорогу, на середину ее. Кто-то остановился.

И только после этого выплыл потолок приемного покоя. Темный, почти неразличимый — оттого, что темно было в коридоре.

Саша смотрел в потолок.

Ночью, это, наверное, было той же ночью, его погрузили на каталку, везли по коридору. Нянечка мыла его тело теплой водой.

Куда-то перекладывали, делали рентген, поворачивали, переворачивали, он стонал.

Потом приехали в почти пустое помещение, где ходили двое врачей, крепких мужиков в голубых халатах.

Ничего не спрашивая у Саши, переложили его на кушетку. Порезали бинты, раскрыли рану на груди.

Он не знал, что они делали, — но показалось, что в грудь, меж ребер зачем-то вставляют трубки. Показалось еще, что кожу по краям раны прихватывают специальными инструментами и оттягивают, заглядывая внутрь его тела — нет ли там чего любопытного.

Было даже больнее, чем когда пытали. Саша снова заверещал, но не бился, не мешал врачам работать.

Казалось, что тело внутри — почти пустое, как у куклы. Пустое, но болезненное и очень горячее, и смотреть туда нельзя, и нельзя туда засовывать тонкие железные предметы, это бесчеловечно.

Орал и орал, пока все это продолжалось.

Потом один из врачей сказал негромко:

— Ты чего кричишь? Мы уже ничего не делаем.

— Извините, — неожиданно чистым голосом ответил Саша и замолчал. Правда, уже ничего не делали.

Врачи отошли, спокойные, от кушетки, где тихо, как после буйного припадка, лежал Саша.

— Подрался с кем, что ли? — спросил только один врач.

Саша подумал мгновение и сказал:

— Подрался.

Какая разница, что говорить.

Врачи помыли руки и ушли. Осталась медсестра, старенькая, белая и незаметная, как доброе привидение.

— Нашли чего у меня? — спросил Саша. — Операцию будут делать? Стекло есть внутри?

— Не нашли ничего. Зашили, и все. Не будет никакой операции, — ответила она.

Саша поверил.

— А ногу мою что не гипсуете?

— А что ее гипсовать? Просто ушиб. Ты вообще весь синий. Долго били, наверное.

Она не спрашивала ничего — Саша удивился этому.

Его привезли в палату. Еще кто-то приходил… просили позвонить родственникам… он ответил, что — сирота… и буква «с», вылетевшая в дырку от зуба, как-то особенно подчеркнула это сиротство…