Дорога в декабре - Захар Прилепин

Саша начал разговаривать мысленно с Безлетовым, он часто так делал, если не мог заснуть, спорил с кем-то. Впрочем, не страстно. Даже во сне спорить было лень.

«Вы же принесли страну мою в жертву своим разочарованиям…

…Для вас Россия уже не имеет этнического смысла, не говоря о смысле пространственном… Вы обезумели, вы погрязли в своем “духовном опыте” — о нем лишь и говорите. Но первичны в вашем поведении все-таки не ваши искания, не ваше маловнятное понимание добра, которое вы так легко предаете, едва речь заходит об ином понимании бытия, — первично все-таки ваше разочарование, которое настигло вас не так давно и раздавило.

И теперь от целого народа вы требуете покаяния за содеянное им, как будто это поправит вашу кромешную тоску о не содеянном вами.

Но, быть может, русский человек вообще не склонен к покаянию…

И хорошо, что не склонен, а то бы его переломало всего.

…Но хотя бы на признание собственной самой малой неправоты мы способны?»

«А ты?»

«А я?»

Поезд мягко шумел, покачиваясь.

Саша задремал где-то под утро, когда припухшие пассажиры начали уже бродить к туалету и обратно, задевая Сашины ноги. Он пытался притянуть колени к животу, но не было места, чтобы свернуться так.

Негатив толкнул в плечо.

— Вставай, — сказал.

В бункере всегда было шумно и весело. Он был схож с интернатом, мастерской полоумного художника и военным штабом варваров, решившихся пойти войной неведомо куда.

Здесь были девушки, в лицах которых невероятным образом сочетались брезгливость к окружающему миру и возвышенные чувства по отношению к тому же самому миру. Как ни странно, это было органичным.

Девушки казались Саше или очень красивыми, или совсем некрасивыми.

Было много молодых людей, которые всевозможным образом выстригали волосы на голове — либо не оставляя растительности вообще, либо оставляя челку или гребень, а иногда даже странные бакенбарды над ушами. Впрочем, встречались совершенно неожиданные юноши с безупречными прическами, в отличных пиджаках, а еще простые рабочие пацаны, с непритязательными лицами.

Все они достаточно быстро обживались вместе и больше не удивляли друг друга ничем. Ни волосами, ни пиджаками, ни провинциальным говором.

Саша знал многих, почти всех видел раньше, и его тоже ничто давно не коробило: он быстро понял, что почти все «союзнички» — ребята славные. В первую очередь тем, что легко подставляются под удар, под множество ударов, в конечном итоге — жертвуя собой, своими поломанными ребрами, отбитыми почками, пробитыми головами.

Они взялись держать ответ за всех — в то время, когда это стало дурным тоном: отвечать за кого-то помимо самого себя.

«Это лучшие люди на земле», — сказал Саша себе давным-давно и закрыл тему. Пытался, правда, как-то доказать это матери, но она не поверила.

Войдя в бункер, он пожал нескольким знакомым руки, с кем-то обнялся. Негатив мрачно смотрел на обитателей бункера — его они, конечно, слегка раздражали. Он бы предпочел, чтоб все «союзники» ходили молча или, по крайней мере, не крича и не гогоча — в нормальной одежде, без этих проклепанных курток или черных костюмов, и чтоб не курили в помещении, и чтоб подмели пол и починили лавки… Он бы сам починил немедленно…

Появился Костя Соловый — тот, что размахивал тогда цепью в центре Москвы, с жадными глазами, с ярким ртом, и в сопровождении красивой «союзницы» к тому же, которую он беззастенчиво гладил по ягодицам.

— Член партии обязан иметь как можно больше женщин, — объяснял он ей мягким и наглым голосом. — Член партии обязан предлагать себя сначала лучшим женщинам. Член партии обязан домогаться всех женщин, потому что завтра он может быть убит на фронте. Если встречи члена партии с женщиной повторяются два и более раз, он должен избить ее. Идеально — одно избиение на каждые десять сношений. Член партии имеет право на убийство женщины, которая его не понимает и чего-то постоянно хочет от него.

Девушка смеялась. Соловый подмигнул Саше, прошел мимо, но в последний момент ловко подтолкнул девушку к Саше, внятно сказав:

— Член партии обязан требовать от женщины развратных действий в отношении своих товарищей по партии.

— Дурак вообще! — наигранно обиделась девушка на Солового, отстраняясь от Саши — тот успел ощутить ее мягкое, податливое, нежное тело.

Из туалета, располагавшегося прямо напротив входной двери, вышел высокий парень со смешливыми глазами. Он вытирал сырые, видимо, только что вымытые руки о штаны.

— Мочить в сортире. Мочить в сортире. Моя моча замочена в сортире. Ей сыро, — произносил он несколько сомнамбулическим голосом, удивительно похожим на голос президента страны.

— Матвей здесь? — спросил Саша у дежурного по бункеру.

Ответили, что здесь.

Матвей вышел из помещения, которое «союзники» называли «сакральная» — комната, где раньше работал неутомимый Костенко. Теперь там с утра до вечера вкалывал на партию Матвей.

Он был невысок, сухощав, с небольшой бородой, с ясными глазами, хорошей улыбкой.

«Союзники» любили его, многие подражали ему — словечки Матвея, спокойные его жесты, мягкие интонации цеплялись неприметно, — и вот уже то в одном, то во втором «союзнике» Саша примечал привычку, подобно Матвею, с неизъяснимым обаянием говорить, соглашаясь в чем-то: «Ну да, ну да…» — или носить недлинное черное или серое пальто, почти всегда расстегнутое…

Увидев ребят, Матвей кивнул — очень серьезно, словно говоря: «Ну да, ну да, я понял, зачем вы. Это хорошо, что вы здесь».

— Саш, привет, — Матвей крепкой сухой ладонью пожал Сашину руку. И с Негативом поздоровался, когда Саша представил его.

— Пойдем, что ли, на улицу, — предложил Матвей.

Матвей отдал свой сотовый дежурному, спросил, нет ли у Саши и Негатива мобильных — у них не было. «Пропаленные» мобильные оперативники использовали для прослушки — все об этом знали.

— А то всем очень интересно, о чем мы… говорим… — сказал Матвей, что-то проверяя в карманах. — На улицу пойдем, да? Там посоветуемся. Сейчас, только Янку возьмем.

Яна тоже была в «сакральной», она вышла, мягко ступая, не улыбаясь, даже не взглянула на Негатива, кивнула Саше, он ответил ей, просто прикрыв глаза и чуть дольше задержав их, чем когда моргаешь. Постарался ни о чем не думать и не подумал ни о чем.

Они долго шли по дворам — в какое-то местечко, известное Матвею, — наверное, сам высмотрел недавно, держа путь к бункеру столичными двориками. Пришли к беседке, уселись вчетвером, по двое друг напротив друга, закурили — все, кроме Негатива.

— Тебя так и называть — Негатив? — спросил Матвей.

Негатив кивнул.

Матвей закурил и сказал, что Негатива посадят.