Катерина - Аарон Аппельфельд

— Меня зовут Генни, я — пианистка, — представилась хозяйка. — Не называй меня «госпожа» или «госпожа Трауэр» и не обращайся ко мне в третьем лице. Называй меня «Генни», и я буду тебе весьма благодарна.

— Как пожелаете.

— Мы едим мало мяса, но много овощей и фруктов. Базар совсем недалеко. Вот — кладовка, здесь — вся посуда. У меня совершенно нет времени. Я работаю, как каторжная, ты сама увидишь. Что еще? Мне кажется, что это, пожалуй, все.

Генни часами играла на рояле, а по ночам она закрывалась в своей комнате и не выходила оттуда до самого утра. С Розой я привыкла разговаривать, мы обычно обсуждали все на свете, даже самые потаенные наши чувства. Бывали дни, когда я забывала, что родители мои — христиане, я — крещеная, хожу в церковь. Я настолько погрузилась в еврейский образ жизни, в еврейские праздники, словно иного мира и не существовало. А здесь — ни субботы, ни праздника. Поначалу эта жизнь показалась мне сплошным удовольствием, но очень быстро я убедилась, что жизнь Генни вовсе не легка. Один раз в месяц она ездит в Черновцы, там она выступает в Народном доме, а когда возвращается, лицо у нее опавшее, настроение мрачное, несколько дней сидит она взаперти в своей комнате. Ее муж, Изьо, человек мягкий, с приятными манерами, пытается как-то утешить ее, однако все слова беспомощны. Она сердится на саму себя.

— Генни, почему вы на себя сердитесь? — осмелившись, спросила я.

— Я играла плохо, ниже всякой критики.

— Кто это вам сказал?

— Я.

— Нельзя человеку осуждать самого себя, — я воспользовалась одним из высказываний Розы.

— Легко говорить…

Так она меня и отшила. Трудно мне к ней приблизиться. Я ее не понимаю. Таких женщин я еще не встречала. Роза была другой. Иногда, после многочасового сидения за роялем, она подходит ко мне и в какой-то рассеянности говорит:

— Катерина, я тебе очень благодарна за твою работу. Я прибавлю тебе еще сотню. Если бы не ты — не было бы у меня дома. Ты — мой дом.

Время от времени, обычно накануне праздников, появляется мать Генни, высокая, крепкая женщина, наводящая страх на всех вокруг. Престарелая мать очень религиозна, и образ жизни дочери тревожит ее. Ко мне она обратилась с такими словами:

— Дочь моя, к великому сожалению, забыла о своем происхождении. Да и муж ее ничем не лучше. Ты должна выполнить все то, что угодно в глазах Господа.

Тут же велела она вытащить всю кухонную утварь из шкафов, вскипятить огромный чан воды и приготовить песок и щелок. Генни скрылась в своей комнате и не показывается. Обнаружив, что законы кашрута мне отнюдь не чужды, старушка-мать пришла в восторг. От переполняющей ее радости она обняла меня:

— Как хорошо, что на белом свете есть хоть один человек, который понимает меня. Дочка меня не понимает. Она уверена, что я сумасшедшая. Будь милостива, Катерина, сохрани этот дом, а я щедро заплачу тебе за твою службу. А дочь? Что я могу поделать, ведь концерты ей важнее, чем дом, который следует вести в соответствии с законами кашрута. Но ты ведь меня понимаешь, правда?

Целую неделю мы трудились в поте лица, вычищая весь дом, а по истечении недели все в кухне было устроено так, как предписано строгими законами кашрута — мясное отделено от молочного. Старушка-мать вручила мне ассигнацию достоинством в две сотни и сказала:

— Это — немалые деньги, но я тебе полностью доверяю. Дочь моя живет в грехе, и я ничего не могу поделать с этим. Она поступает так, как будто старается разозлить меня. Если ты будешь поддерживать кашерную кухню — может быть, такая пища пробудит в ней достойные мысли.

Затем она подошла к двери, ведущей в комнату Генни и позвала:

— Генни, Генни, мы с Катериной привели в порядок кухню. Я возвращаюсь домой. Ты меня слышишь?

Ответа не последовало, и старушка, усевшись в пролетку, отправилась домой.

Поздно вечером Генни вышла из комнаты и сказала:

— Вот и все. Пережили мы и это нашествие.

В этот миг наши взгляды встретились, и моя душа навеки прилепилась к ее душе. В тот вечер она рассказала, что когда-то они с матерью были очень дружны, но в последние годы мать все больше проявляет религиозное рвение и раз в два месяца налетает на дом, как ураган. Женщина она сильная, и тревога ее сильна. Ей почему-то кажется, что Генни собирается принять христианство.

В ту же ночь я узнала от Генни, что Изьо не муж ей, а друг юности, с которым она живет — уже долгие годы. Изьо изучает удивительные старинные монастыри, которые разбросаны по всей Буковине. С течением времени его стали привлекать не только монастырская старина, но и монашеский образ жизни. В конце недели он возвращается домой усталый и запыленный, словно странствующий монах. Разумеется, дело не во внешних приметах. Весь он переполнен своими переживаниями и открытиями, и оттого стал походить на монаха.

Хорошо мне здесь. Просторный дом весь в моем распоряжении, я хожу по всем комнатам, и музыка сопровождает меня повсюду. Временами дом кажется мне церковью, где витают ангелы. И когда Генни уезжает в Черновцы, тишина и умиротворенность полностью принадлежат мне.

Целые дни я наедине с собой. Строго исполняю все указания, данные мне старушкой-матерью. Иногда Генни в шутку говорит:

— Ты мне и раввин, и Библия. Если бы не ты, — кто бы знал, что сегодня праздник Шавуот?

К празднику Шавуот я приготовила творог и пирог с клубникой. Я припоминаю, как Роза говорила, что Шавуот — белый праздник, потому что в этот день евреям был дарован Закон, который весь — чистый Свет.

Но пирог мой не смог подсластить тоску Генни. Возвращаясь с гастролей, она чувствует себя опустошенной, и настроение у нее мрачное.

— Почему же вы недовольны? Что случилось? Все газеты пишут о вашей игре с восторгом.

— Но я-то, моя милая, знаю о своих промахах. Аплодисменты не в силах исправить свойственные мне недостатки.

— Зачем вы себя изводите?! — я не в силах сдержаться.

— Я — такая. Что уж тут поделаешь…

В конце недели Изьо возвратился из своих странствий, неся под мышкой стопку книг. Он походит на одного из монахов, монотонно и размеренно вышагивающих по безмолвным монастырским подворьям. Это они, дойдя до северной стены, ударяют огромными деревянными молотками, напоминая всей братии, что настал час молитвы.

— Куда ты идешь? — услышала я голос Генни. Ответ Изьо потряс меня:

— К себе самому, — сказал он и ничего более не добавил.

Трудно мне разобраться в их совместной жизни. Временами они видятся мне влюбленными, а порою — словно рука случая свела их вместе.

Я же, несмотря ни на что, держу свое слово и строго соблюдаю законы кашрута. Это доставляет мне огромное удовольствие. Будто я вернулась в дом Розы, к детям.

А затем снова налетает ураганом старушка-мать. Убедившись, что вся посуда на положенных местах: отдельно посуда для мяса, а отдельно — для молока, она обнимает меня и целует. Генни, разумеется, не слишком обрадовалась. Несколько дней назад она вернулась из столицы, усталая и подавленная. Газеты, как всегда, превозносили ее игру, но она презирала газеты. А тут еще и мать со всеми ее заскорузлыми суевериями, со всеми ее страхами. Поскольку Генни не выходит из своей комнаты, мать сидит со мной и делится своими опасениями: