Катерина - Аарон Аппельфельд

— Поднимайся, — сказал он и спустил мне лесенку.

— Мне очень важно добраться поскорее до Кимполонга.

— Доберешься, — пообещал машинист.

Я знала, что расплатиться за эту поездку мне придется собственным телом, но никакая цена не казалась мне чрезмерной. Я стояла в тесной кабине паровоза, хорошо представляя, что ждет меня.

— Почему ты дрожишь?

Я рассказала ему, что женщина, которую я любила больше родной сестры, неожиданно умерла, и я хочу с ней проститься.

— Все помрем.

Мои слова не произвели на него никакого впечатления.

— Верно. Но в одно и то же время есть те, кто уже вышел навстречу своей судьбе, и те, кто остается на этой земле.

— В этом нет ничего нового.

— Трудно вынести расставание, — я пыталась разжалобить его.

Но он твердил:

— На том стоит этот мир.

Я не нашлась с ответом, и замолчала. Продолжая управляться со своей мощной машиной, он стал расспрашивать меня о моем родном селе. Я отвечала ему очень подробно. Не испытывала страха. Я готова была на все, лишь бы в срок добраться до Кимполонга.

Между делом он облапил меня, сказал с неудовольствием:

— Евреи тебя испортили. Нельзя у них работать.

— Почему?

— Они наводят порчу.

Из самого сердца рвались слова:

— Евреи — они ведь такие же люди! — но я промолчала.

Он снова занялся своим паровозом, потом долго беседовал с путевым обходчиком, и наконец, попросил, чтобы было объявлено по всем станциям, что состав задерживается и прибудет с опозданием.

Я вновь убедилась: ночь на вокзале — это особая ночь, звуки замерли, однако это — не безмолвие, а застывшая суматоха. С тех пор, как я оставила родной дом, знакомы мне Богом забытые места, подобные этому…

Наконец состав тронулся, машинист продолжал говорить о евреях, о той порче, что они наводят и о необходимости извести их под корень.

— Но среди них есть и хорошие! — я не смогла удержаться.

— Нет! — бросил он единственное слово, перекрывая стоящий в кабине шум, и больше ничего не добавил.

После этого он уже ко мне не прикасался и как бы невзначай заметил:

— Слишком долго ты работала у евреев. Нельзя работать у евреев. Они отравляют и тело, и душу.

Полоска рассвета появилась на горизонте, и мне вдруг стало отчетливо ясно, что все во мне умерло. Это открытие потрясло меня. Я заплакала. Машинист был занят своими делами и не заметил моих слез.

Под утро прибыли мы в Кимполонг.

Страх, что машинист потащит меня на постоялый двор, оказался напрасным. Он сказал мне — не без презрения — лишь два слова: «Ты свободна».

Я вспомнила, что именно так выгонял пожилую служанку хозяин корчмы в Страсове.

Утренний свет уже заливал пустой перрон. Со всех ног бросилась я в привокзальный буфет.

Кофе был густым и горячим, я вся отдалась наслаждению и на краткий миг забыла, что привело меня сюда. Долго сидела я, и перед глазами проплывали картины моего детства. Отец и мать виделись на этот раз совсем нечетко, словно они никогда и не существовали. И лишь подойдя к кассе, чтобы расплатиться, я вспомнила эту долгую ночь и свое путешествие, и меня снова пробрала дрожь.