Король - Дональд Бартельми

– Я думаю, бомба, – сказал Синий Рыцарь. – Поистине ужасная бомба. Ужаснее, мощнее и омерзительнее любых бомб, созданных допрежь. Способная причинить ни с чем не сравнимые разрушения и отвратительнейшим образом подействовать на человеческую жизнь.

– А мы в самом деле хотим такое оружие?

– Ну, тут все дело в целях и средствах. Мы в самом деле хотим победить в войне? Или же завязнуть в крепостничестве у нашего врага? Каков ваш ответ?

– Мы должны выиграть войну.

– Кобальт, – сказал Синий Рыцарь. – Я о нем читал, и сдается мне, кобальт – то, что нам нужно.

– И что с ним делать?

– Ну, следует найти детонатор. То, что эту штуку заведет. Вот в чем самая хитрость.

– Далековато от Грааля старины, – сказал сэр Роже.

– Новые проблемы – новые решения.

– А почему, разрешите узнать, вас называют Синим Рыцарем?

– Я считаюсь подверженным унынию, а синий – цвет печали.

– На каком основании?

– Наверное, просто темперамент. Я всегда был довольно-таки меланхоличен, даже в детстве. Много времени проводил, так сказать, ковыряя половицы пальчиком. С возрастом все только обострилось. Кроме того, я опубликовал книгу. Называлась она „О невозможности рая“.

– Какова была аргументация?

– Я доказывал, что идея бывшего рая, потерянного и могущего вновь стать обретенным либо в этом мире, либо в следующем, расходится с моим опытом.

– С личным опытом.

– Да. Я не был счастлив даже в материнском чреве. Чрево для меня было далеко не раем. Я отчетливо помню. Мать моя была современной личностью – даже передовой , пусть вам это и покажется странным. Ей нравился Альбан Берг, человек, написавший „Воццека“. И я был вынужден многократно слушать в утробе не только это произведение, но и „Лулу“, что еще хуже, с точки зрения эмбриона. Если оставить эти ужасы в стороне, у меня была поэзия Уиндэма Льюиса, владельца „Взрыва“. Так назывался его журнал. Вы бы так назвали собственный журнал – „Взрыв“? Раскалывал сознание напополам, это уж точно. Эта нахрапистая художественная мелюзга со своим самомнением, каждый стих – чуть ли не все Творение целиком. И мне приходилось все это слушать. Во чреве. Более того, в кровеносную систему проникали разные странные вещества – вам, к примеру, известно, что такое киф?

– Понятия не имею.

– Ваше счастье. Коротко говоря, срок в утробе стал для меня адом, но как только я исторгся наружу, оказалось, что и более крупная арена ничем не лучше. Я не хочу, разумеется, жаловаться, я просто пытаюсь внушить вам мысль…

– Нет-нет, – сказал сэр Роже. – Продолжайте. Я предполагаю, мы должны выполнять сейчас миссию поиска и уничтожения противника, однако ваши соображения меня крайне интересуют.

– Ну и молодец, – сказал Синий Рыцарь. – Основное противоречие, которое я засек – или чувствовал, что засек, – относилось к сфере ценностей драматических. Рай, Грехопадение, возвращение в Рай – это не история. Слишком симметрично. Нет поворотов сюжета. Просто Рай – чпок, Падение – чпок, и снова Рай – чпок. А у меня было очень сильное ощущение, провидение, если угодно, что если Рай и обретать снова, там должна быть музыка Дариюса Мийо и фрески итальянских футуристов.

– Но нам же есть к чему стремиться, – сказал сэр Роже. – Это же здорово – когда есть к чему стремиться.

– Не спорю. Например, к Граалю.

– Но Грааль-как-бомба… Мне это не нравится.

– А кому нравится? Но вникните в логику. В прежние времена бомбардировка имела ту или иную военную цель: вывести из строя железнодорожное депо, разгромить неприятельские фабрики, закрыть доки – такие вот вещи. Сегодня же все иначе. Сегодня бомбардировка призвана стать опытом познания. Для бомбардируемых. Бомбардировка – это педагогика. Гражданин с палочкой белого фосфора на собственной крыше задумывается вполне всерьез, хочет ли он и дальше продолжать войну.

– Тоже, наверное, правильно.

– Сейчас идет гонка, – сказал Синий Рыцарь, – за обнаружение Грааля. Противная сторона рьяно взялась за дело, уж вы не сомневайтесь. А лично я неравнодушен к кобальту. Он синий.

– Мистер Пиллзбери из „Спектейтора“, сир, – сказал сэр Кэй. Входючи Пиллзбери – высокий молодой человек в полевой форме.

– Сир.

– Мистер Пиллзбери.

– Любезно с вашей стороны, что согласились меня принять. Надеюсь, я не отниму у вас много времени. Во-первых, люди желают знать, почему вы не в Лондоне. Я не выдам большой тайны, если скажу, что Мордред не сильно любим народом. Людям от него не по себе. Почему в такой трудный момент его сделали регентом?

– Имелся ряд соображений, – сказал Артур.

– Я в этом уверен.

– Я необходим на поле брани. У нас разработаны планы, о которых я, разумеется, не могу вам рассказать. Мордред, будь он симпатичнейшим человеком на свете или же нет, – весьма способный администратор. Дела королевства – в отличных руках.

– Мистер Черчилль, похоже, так не думает. На этой неделе пресса его цитировала: он говорил, что вы – анахронизм, а Мордред склонен к негодяйству.

– Кому он так сказал?

– Мне. Я это напечатал, после чего он принялся отрицать, что так говорил. Все это наделало очень много шуму. Меня удивляет, что вы не видели.

– Мы тут не поглощаем газеты, знаете ли, мистер Пиллзбери, – сказал сэр Кэй. – Это фронтовая штаб-квартира.

– Но все равно вам бы не грех выступить с заявлением, сир. Не будете ли добры прокомментировать исторический вопрос? Вы сами считаете себя анахронизмом?

– Если мистер Черчилль этого не говорил, вопрос и не встает, не так ли?

– Он это сказал. У меня осталось в записях.

– Но он говорит, что не говорил, и я вполне счастлив ему верить. Официально, видите ли, отвечать мне не на что.

– Моим читателям, – сказал Пиллзбери, – нужны – нет, необходимы – заверения в том, что престол в нынешнем столетии – по-прежнему жизнеспособная институция.

– Король, – сказал Артур. – Король, король, король. С принципиальной точки зрения – идея абсурдная: у одного парня кровь лучше, нежели у другого. Чем-то напоминает собак, собаководство. В самом деле – коней и собак. О, королем быть не очень здорово. С другой стороны, я никогда не был не королем, посему не имею представления, каково это. Может, роскошно. Удовольствие от собственной незаметности, чепуховинка в толпе людской. Даже представить себе не могу.

Не могу представить, каково быть простолюдином. В стране их навалом, а я понятия не имею, о чем они думают.

Нехорошо королю не иметь понятия о том, как думают люди. Точно так же люди понятия не имеют, о чем думаю я. Обращаясь к ним, я говорю на языке воззваний, не так ли? А язык воззваний – едва ли уютная штука, правда? Я даже могу острить, а народ не поймет шуточек. Жаль.