Захват Московии - Михаил Гиголашвили

— Ну и сейчас — то же самое. Да и у нас, на этапе следствия, тоже несладко — звонки сверху, сбоку, снизу, от друзей, знакомых, родных. А за кого не звонят — за того несут деньги. Что прикажете делать? Кому отказывать? А кто у нас на следствии не смог сделать дело — делает его потом, в суде… Кстати, многие к нам не идут, а идут прямо в суд, правильно считают, что, дав на следствии, они не гарантированы в суде, а дав в суде, гарантированы от неожиданностей, если только, конечно, голодный прокурор со злости в горло не вцепится и дело на доследование не вернет, что тоже бывает, — тогда плати и прокурору отдельно… А где гнилая система судов, где органы больны — там государство не стоит, я-то видел, как разрушился Союз, сам всеми руками и ногами содействовал, помогал… Беспредел, конечно, но люди сейчас перестали бояться, потому что знают: всё можно купить и выкупить… А если уж, не дай бог, угораздило в зону попасть, то и там можно жить по-царски при наличии денег…

— Да, меню, — вспомнил я.

— Вот видите. Это общество не только больное, но и преступное… Раньше хоть Политбюро боялись. Была одна дружная семья дона Иосэба. Суды приговаривали. Органы карали. Армия охраняла рубежи. А за всем присматривало недремлющее око ЧК-ГБ. А теперь?.. Шайки, бри гады, кодлы, ватаги, стаи, беспредел, бардак, базар. Вот и ругай теперь дона Иосэба!.. Кстати, недавно он опять приснился…

И полковник рассказал, что видел во сне, будто стоит лето, жара, синее небо, он, ребенок, играет на своём балконе, вдруг появился Сталин, вошёл в кухню и по-хозяйски сел за стол (на место отца), негромко сказал что-то типа «мшиа», что по-грузински значит «я голоден». Ребёнок кинулся к холодильнику, принялся доставать на стол, что было. Сталин начал есть. Ел и ел, а мальчик, не зная, что ещё предложить гостю, нашёл на плите сковородку, где тускнели тусклые остатки яичницы, кое-где подёрнутые зеленовато-синеватой плесенью; но мальчик решил всё-таки поставить сковородку на стол. Сталин, не поднимая головы, сматывая с губ паутину и выплёвывая катышки плесени, съел всё из сковородки, встал (был великан под потолок); мальчик обнял его, прижался щекой к твердому, пахнущему пылью сукну, а он погладил его по голове тяжелой ладонью, вздохнул и тяжело пробормотал: «Рогор мецодеби, чеми бичи»…

— Что это? Бич? Бомж?

— Это по-грузински — «как мне тебя жаль, мой мальчик»… Такая странность!.. — закончил он, не ответив на мой вопрос о связи слов «сука» и «сукно» — суки носят сукно? И не правильнее ли говорить «сюка»? Сюка, сюда!

После Сталина на ум пришли ветераны и злосчастная авракадавра, я спросил:

— Гурджиев знаете?

Полковник подумал секунду:

— Это какой Гурджиев? Что полбатальона съел? Каннибал? Из Киргизии?

— Да нет, друг Сталина. Он всякие штуки… В день, когда арестовали… Писали… Авракадавра… Древнееврейское заклание…

— Заклинание?

— Да-да. Я тоже писал… И сразу меня ловили, арест…

Он рассмеялся:

— Ну ясно, на немца еврейское заклинание будет плохо действовать… И чего вы, немцы, так на евреев взъелись?

— Я ничего не ел, — недовольно ответил я («опять!»), но он пояснил вопрос:

— То, что евреев все и всегда ненавидели и мучили, — понятно, но почему именно вы так особенно брутально ополчились?

Опять этот вопрос! Я решил ответить так, как мне когда-то объяснил папа: немцы были недовольны, что евреи глубоко проникли во все сферы Германии, что в их руках сосредоточилась чуть ли не большая часть финансов, газет, журналов, не говоря о фабриках и заводах, торговле и ювелирном деле, ну и так далее, вот и рвануло, Гитлер как раз подоспел, на этой волне играл-сыграл…

На это полковник, покосясь на меня, спросил, правда ли, он слышал от одного старого кагэбэшника, что у немцев были планы трупы евреев не сжигать, а рубить на куски, варить похлёбку и кормить ею других заключённых:

— Типа чтобы добро зря не пропадало? Немцы же расчётливые?

Меня передёрнуло от такого предположения, но я лично таких вещей не слышал и сказал, что фашисты хоть и сволочи и подлецы, но до такого дойти не додумались и что дедушка Людвиг мне объяснил, что вообще нацисты не сразу стали такими дикими — постепенно дичали, как это было с уничтожением психов, которое началось с того, что какой-то рьяный папаша написал Гитлеру, что у него сын психически болен и, чтобы не портить генофонд нации, разреши, мой фюрер, лично его усыпить во славу великого рейха?.. Идею развил Геббельс, осуществил Гиммлер. То же самое примерно — с очисткой Германии от геев. И вообще немцы — народ — мало что знал о том, что происходит.

На это полковник возразил, что читал недавно, что в Германии сохранился один-единственный архив СС — в Вюрцбурге, не успели сжечь, пришлось бежать от американцев. И сколько было эсэсовцев на весь Вюрцбург, как вы думаете? 20 человек! Зато архив был забит доносами жителей, вашего народа: «туда вошёл черный человек с пейсами», «оттуда вышли три женщины цыгано-носатого типа», «там трое собираются каждый день, наверно, коммунисты»… Так что народ если сам не душил и не резал, то активно помогал, а СС оставалось только выезжать на аресты. Сами же говорили, что доносительство — первая заповедь немца?

А потом, посматривая на меня грузным, даже грозным взглядом, сообщил, чтосмертельная логика немцев ему хорошо известна, вся как на ладони, и привёл в пример рассказ того же старого кагэбэшника о том, как немцы, расстреляв в каком-то белорусском селе триста жителей за трёх убитых фрицев и не зная, что делать с оставшейся полусотней детей, расстреляли и их заодно, написав в акте о расстреле, что из человеколюбия решили не оставлять детей на волю судьбы одних в сожженной деревне… Вот так позаботились, нечего сказать!..

Сержант прервал его, спросив:

— Куда подъехать? К центральному? Там видеокамеры…

— Ну и что? — ответил полковник, но потом, подумав, согласился: — Да, лучше давай к боковому.

Но, увидев столпотворение машин у бокового, куда ему стало лень въезжать, сержант промямлил:

— А там сейчас, может, и закрыто — недавно бомжи куролесили и пожар устроили, так что вход был закрыт…

Полковник, проверяя карманы, ответил:

— Был закрыт — теперь, наверно, открыт… У нас, геноссе Фредя, всё длится месяц, потом всё опять садится по своим гнилым местам, — объяснил он доверительно. — Был пожар — месяц проверяют безопасность. Утонули — месяц ходит человек по берегу. Рвануло где — месяц строгий надзор… Самолёт навернулся — месяц контроля… Люди отравились — месяц белый халат на кухне маячит. А потом…

Я вспомнил, как сестра Алки ругала коррупцов и пятилетку борьбы с коррупцией, на что полковник от души рассмеялся:

— Ага, у нас уже пятисотлетка борьбы, а результата нет… Вы знаете, геноссе Фредя, я думаю, даже уверен — многие русские правители, садясь на власть, засучивали рукава, хотели реформировать эту дремучую страну, но постепенно рукава вместе с руками опускались, оставалось только вешать и расстреливать, чтоб было как всегда, а не хуже… Так что вход уже будет открыт… — И когда сержант подрулил к открытому входу, он сказал: —