Все прекрасное началось потом - Саймон Ван Бой

– Но ведь люди умирают везде.

– Нужно еще, чтобы они умерли давным-давно, – сказал Генри и коснулся ее руки под столом, уже второй раз за вечер. – Больше всего меня интересуют покойники, ставшие таковыми до изобретения письменности, поскольку способ захоронения человека может поведать нам немало о том, что больше всего ценили покойники, когда были еще живыми людьми… Ты выросла где-то под Парижем? – Он плеснул в стакан изрядную порцию вина.

Ребекка покачала головой.

– Кажется, кто-то однажды сказал, что Париж – самый современный из древних городов, а Нью-Йорк – самый древний из современных, – сказал Генри.

– И кто же такое сказал?

– Да вот забыл… а ты всегда занималась живописью?

Она поднесла руку к груди.

– Нет, только сейчас – раньше я несколько лет работала в Air France.

– В Air France?

– Стюардессой.

– Поэтому ты так здорово говоришь по-английски?

Она кивнула.

– А еще я говорю по-итальянски и по-голландски, только вот греческого не знаю.

– Боже мой, – со сладострастным придыханием проговорил Генри. – Какой мужчина не любит стюардесс!

Ребекка с чуть заметным отвращением вскинула брови.

– Мне нравятся их шляпки. Тебе шли такие?

– Пожалуй.

– А тебе попадались трудные пассажиры?

– Ни разу, – рассмеялась она.

– Значит, все они были… ну ладно, расскажи подробней, мне очень интересно, правда!

Ребекка смахнула огненно-рыжую прядь с лица, пригубила вино и заговорила:

– Довольно забавно смотреть на всех этих людей, оказавшихся в небе вместе с тобой… кто спит, кто читает, но большинство таращится в телевизор.

– Правда?

– Мне хотелось их рисовать, а не разносить им подогретые макароны.

– А правда, что летчики пристают к стюардессам?

– Нет, – сказала она, потянувшись к стакану. – По-моему, тебя обманули.

– А форма у тебя осталась?

– Да.

– Правда?

– Может, хочешь, чтобы я пошла и принарядилась?

– Господи, ты это серьезно? – проговорил он. Потом встал, вышел в коридор. И вернулся с чистой пепельницей и одеялом.

– На тот случай, если вдруг продрогнешь, – сказал он.

Они проболтали так еще где-то около часа, приглядываясь друг к дружке в промежутках между фразами. Плеснув остатки вина в стакан Ребекки, Генри собрал все со стола и унес. Ребекка, с сигаретой, пошла за ним.

Генри сложил тарелки со стаканами в раковину и включил кран. Ребекка, присев за кухонный стол, наблюдала за ним. Стол был из темного дерева. На нем стояла терракотовая солонка и миска с лимонами. Кухня была ярко освещена.

– Пожалуй, займусь этим завтра, – сказал он, оглядывая груду посуды вперемешку с ножами и вилками.

Он подошел к холодильнику, достал оттуда подносик с пахлавой и большим ножом нарезал ее треугольными ломтиками. Пластмассовая ручка у ножа была расплавленная и бесформенная от соприкосновения с раскаленной кастрюлей.

Генри сдобрил каждый ломтик сливками и передал один на блюдце, вместе с вилкой, Ребекке.

– Мне больше ничего не хочется, – сказала она. Подержав какое-то время блюдце на весу, он поставил его перед собой.

– Тогда поделим мой.

Они молча пережевывали сладкую сытную пахлаву. Ребекка посмотрела на сливки.

– А как твоя фамилия? – полюбопытствовала она.

– Блисс.

– Шутишь! – удивилась она. – Блисс?^[13] Это же вроде как блаженный?

Рот у него был набит битком – и он просто кивнул.

– Генри Блисс, – рассмеялась она. – Выходит, ты у нас Блаженный, так?

– Причем самый что ни на есть, по высшему разряду, – подтвердил Генри, сглотнув.

– Генри Блаженный, – проговорила она. – Как мило, Генри Блаженный, Генри Блаженный, Генри Блаженный…

Генри на мгновение перестал жевать.

– А у тебя какая фамилия?

– Батиста^[14].

– Да ну!

И они оба расхохотались, сами не зная почему.

Тут Ребекка заметила, что свет слишком яркий. Генри зажег свечи и выключил лампочку. Их лица слегка отсвечивали в полумраке. Генри прикурил сигарету и передал ее Ребекке.

– Даже не верится, что я обедала с мужчиной, которого подцепила в Монастираки, – сказала она.

– Это не ты, а я подцепил тебя на приманку – книжку. Кстати, а где она? – спросил он и только сейчас понял, что случилось, прежде чем он открыл рот.

– В фойе… в музее, – сказала она. – Может, сходим туда завтра?

– Завтра мне уезжать.

– Надолго?

– Дней на восемь.

– Буду скучать, ладно? – с напускной грустью проговорила Ребекка.

Генри улыбнулся.

– Пожалуйста, если хочешь… надо смотаться в Кэм-бридж, на лекции по технологии радиоуглеродного датирования, мой шеф считает – мне будет полезно послушать.

– Открытку пришлешь?

– Непременно… да не грусти ты так! Разлука греет сердце, верно?

– Поживем – увидим, – ответила Ребекка.

Генри поставил свой стакан и провел рукой над пламенем свечи.

Они посмотрели друг на друга.

– Agapi mou^[15], – сказал он. – Любовь моя.

Ребекка взяла свой стакан и встряхнула – его содержимое закружилось в водовороте, точно крохотный океан, подвластный ее молчаливой воле.

– Это просто такое выражение, – спохватился Генри. – Похоже, я перебрал.

– Прости, – сказала она, передавая ему назад сигарету. – Я только сейчас сообразила, что она у нас одна на двоих. Думаю, тебе нужно знать: у меня вроде как есть парень.

Генри отпрянул от пламени свечи.

– Черт! – сказал он и посмотрел на нее. – Ты это серьезно?

– На самом деле он совсем не мой, да и видеть его я больше не желаю. – Она потянулась за другой сигаретой. – Похоже, я тоже малость перебрала.

Генри сказал со сдержанным спокойствием:

– Не обижай его.

– Ты о чем?

– Может, он тебя любит.