Ожог - Василий Аксенов

– Ты должен ко мне зайти, Саня, – твердо сказалему Мартин по-немецки. – Так не может продолжаться. Это грех, тяжкий грех.

– Их ферштеен. – Саня опустил голову. –Яволь, Филипп Егорович.

Инженер и Филин так и не проснулись. Толя и Мартин выбралисьиз Ленкиной «фатеры» и стали карабкаться вверх.

…Солнце над белым сверкающим простором ослепило Толю. Свежийснег покрывал крыши, сопки, вокруг было только белое и синее, и лишь два пятнадругого цвета во всей панораме – красный флаг над управлением Дальстроя ижелтовато-буроватый дым из трубы теплоцентрали.

– Легко рисовать такие картины, – хихикнул Толя.Его все еще не оставляло ощущение, что он был этой ночью где-то на гранибудущего, и этот странный утренний юмор был как бы голосом из будущего.

– Что?! Что ты сказал? – Мартин обернулся к нему,да так и застыл вполоборота на тропинке среди сугробов.

– Я говорю, что Богу, наверное, совсем нетруднонарисовать такую картинку. Голубое небо, белый снег, красный флаг ижелтовато-буроватый дым.

– О чем вчера говорили Инженер, Филин и Саня? –тихо спросил Мартин.

– Не помню. Я спал. А может быть, и не спал, можетбыть, путешествовал. Я был далеко,

– Говорили они о пароходе? О «Феликсе Дзержинском»?

– Да! – восторженно вспомнил Толя. – Онисобирались захватить пароход и драпануть в Америку! Такие смелые, такиеотчаянные люди! Я просто…

– Оглянись, Толя, – тихо перебил Мартин.

Толя сразу понял – произошло нечто ужасное. Очень нехотелось оглядываться, но не оглянуться было нельзя. Не оглядывайся, иди впереди насладись голубизной. Если оглянешься, в жизни твоей, в твоей голубизне будетеще один страшный изъян, дикий изъян в простом солнечном рисунке Бога. Уйти потропке, не оглядываясь, – значит предать. Пусть ничего нельзя уже сделать,но, если ты оглянешься, ты все-таки не предатель. Толя медленно оглянулся.

По колдобинам неразъезженной еще колеи полз военный грузовикс брезентовым верхом. Он остановился там, откуда они только что ушли, возлелюка тепловой ямы. Из грузовика спрыгнули в снег десятка два автоматчиков внагольных полушубках. Не торопясь, они окружили люк. Буксуя и завывая мотором,подъехала черная «эмочка». Из нее выскочили главные действующие лица. Один изних был в знакомом громоздком пальто с мерлушковым воротником, в маленькойшапочке с кожаным верхом, с бритым быковатым затылком и с пистолетом в кулаке.Он приподнял деревянный щит и сделал жест пистолетом солдатам – полезайте!Солдаты медлительно, словно плохо заведенные роботы, полезли в люк. Всеучастники облавы были неуклюжи, медлительны и нелепы, однако оружие в их рукахбыло ловким, стремительным и современным. Должно быть, тот, кто его делал, имелвкус к оружию.

– Кто-то настучал, – проговорил Мартин. – Онипропали. Саня пропал. Теперь пошли, и больше не оборачивайся.

Они долго шли по снежной тропе. Толя ждал выстрелов, шумасхватки. Было тихо, только несколько ленивых возгласов донеслось из-за спины,что-то вроде «Оять уки-азад!»…

Наконец они вышли в цивилизованную часть города, на деревянные,промерзшие, постреливающие под ногами мостки. Перед ними сияла широкими иясными, как весь фальшивый колымский социализм, окнами МСШ, магаданская средняяшкола, любимое детище генерала Никишова.

– Иди на контрольную, – сказал Мартин. – Иди,Толя, иди, мальчик. Ты должен написать эту контрольную. Иди и реши эти задачки.

Толя повернулся к школе. Какая дыра зияла перед ним! Какоерваное гнилое пятно в Божьей картине! Как жить ему с этим пятном?

Мартин тихо его перекрестил.

– Маму скоро отпустят из «Дома Васькова». Ееприговорили к вечному поселению в Магадане. Я просил, они обещали и сделали.Вечное поселение – это терпимо…