Друг детства - Евгения Перова

Класс грохнул от хохота, и даже химичка, сама обладавшая внушительным бюстом, улыбнулась.

– Садись, Сорокин. «Двойка» тебе, любитель крупных форм.

Сашка сел весь красный. На перемене к нему подошел Калугин:

– Пойдем, покурим?

Они ушли за угол и там, прикрываясь от ветра полами курток, с трудом прикурили – у Калугина всегда были какие-то необыкновенные сигареты, которые тот таскал у отца.

– Вот стерва, скажи, Сорока?

– Химичка?

– Бахрушина твоя!

– Да чем это она моя?!

– А хотел бы?

– Нужна она мне!

– Да ладно, такой бабец! Буфера и правда знатные… Только стерва.

– Стерва.

– Ну ладно я – на свой счет я уж никак не обольщаюсь, но ты-то ей чем не угодил?

– По возрасту не подхожу.

– Это как?!

– Как-как… Она нас в упор не видит, ей взрослых мужиков подавай…

– Ты что, правда?!

– Не знаю. Говорят.

У Калугина горели от любопытства глаза, а Сашка вдруг опомнился: что я делаю?! Зачем я все это говорю? И кому, главное! Но было уже поздно. Вечером ему позвонила Светка, которая сидела дома с ангиной, и хриплым шепотом закричала в трубку:

– Это правда?!

– Что?

– Что Бахрушина беременна?

– Откуда ты это взяла?!

Откуда! Это были его собственные слова, которые – с легкой руки Калуги – уже разошлись по школе, обрастая по дороге немыслимыми подробностями: оказалось, что кто-то из параллельного класса видел, как Бахрушина садилась в машину, ждавшую ее в переулке, а еще кто-то встретил ее поздним вечером на другом конце города…

Сорокин-то знал, в чем дело: Лялька бегала по урокам, зарабатывая деньги на новое пальто. Знал, но теперь и сам не понимал, чему верить. В школу на следующий день он пошел с некоторым даже ужасом. Все произошло на большой перемене: он стоял с ребятами около кабинета биологии, а в другом конце коридора физрук о чем-то разговаривал с Ольгой – Сашка увидел, как она вздрогнула и оглянулась на него, нахмурив брови. Потом повернулась и пошла в его сторону – время затормозило свой бег, и Лялька медленно, но верно приближалась к нему, подобно Немезиде, богине Возмездия, а все, мимо кого она проплывала, замирали и таращились на окаменевшего Сорокина. Бахрушина подошла и, резко взмахнув рукой, отвесила Сашке такую мощную оплеуху, что он чуть не упал – рука у Ляльки была тяжелая. Щека немедленно распухла и покраснела, все вокруг дружно ахнули, а Ольга повернулась и молча ушла в класс. Сашка хотел сразу сбежать домой, но это было бы уж полной трусостью, и он остался.

Посреди урока вошла секретарша Аллочка:

– Бахрушина, Сорокин – к директору!

В полной тишине они с Лялькой вышли.

– Пройди, Сорокин! А ты посиди, Бахрушина.

Директриса Анна Семеновна, вздохнув, спросила:

– Ну что, Сорокин? Это правда, что Бахрушина тебя ударила по лицу на большой перемене?

– Правда, – ответил он, глядя в пол.

– За что?

– За дело.

– Ах, вот как. А конкретнее?

– Вы у нее спросите…

– Спрошу. Но сначала я хочу услышать твою версию.

– Ну, за то, что я… Что я сказал, что она… Что…

– Ты сказал, что она беременна?

– Нет! Вы что! Я этого не говорил! Я только сказал, что она… может быть… встречается… с кем-то… а это уже потом… откуда-то взялось! Это неправда все!

– В общем, ты запустил эту грязную сплетню.

– Получается так.

– Я надеюсь, тебе стыдно?

– Да.

– Позови Бахрушину.

Сашка приоткрыл дверь и кивнул Ольге, она зашла.

– Ну что, красавица? Допрыгалась?

Ольга молчала.

– Есть хоть капля истины во всех этих сплетнях?

– Нет. Хотите, справку принесу от гинеколога? Что я девственница?

Ольга злилась – на щеках у нее горели красные пятна.

– Это ты вон Сорокину принеси, а то его этот вопрос, похоже, очень занимает. Значит, так. Сейчас мы пойдем в класс, и Сорокин перед всеми попросит у тебя прощения.

Сашка еще ниже опустил голову, но успел увидеть, как покосилась на него Лялька.

– Анна Семеновна, не надо! Пусть он здесь извинится, и хватит.

– Смотрите-ка, она его еще и жалеет! Хорошо. Давай, Сорокин!

– Оля, прости меня, пожалуйста… я… я…

– Ты трепло и подонок!

– Я трепло и подонок.

– Ладно.

– Помирились, стало быть?

– Да, – ответили они хором, глядя в разные стороны.

– И прекратите эту вашу войну раз и навсегда. Учиться осталось всего ничего, а тут такие шекспировские страсти. Разберитесь, наконец, что с вами происходит. Всё, свободны!

Сашка хотел только одного – провалиться немедленно сквозь землю и оказаться дома. Но пришлось возвращаться в класс и терпеть взгляды и перешептывания одноклассников. На следующем уроке – это была физика – Анна Семеновна вошла и, оглядев всех строгим взглядом, произнесла:

– Довожу до вашего сведения, что Сорокин извинился перед Бахрушиной и признал свою вину в распространении гнусных сплетен на ее счет. Инцидент исчерпан. И если я еще раз услышу – все равно, от кого! – нечто подобное, этот кто-то в мгновение ока вылетит из школы. Всем всё ясно? Калугин, тебе ясно?

Павел Ардалионович вызвал Сашку первым и с удовольствием поставил ему «два». Назавтра девчонки объявили Сорокину бойкот, Сережка Пименов полез драться, и они наставили друг другу по парочке синяков; на всех уроках Сашка получал «двойки» и, окончательно обозлившись, ушел из школы и не посещал ее целую неделю. В городе делать было нечего, он зайцем ездил в Москву, катался на метро, пару раз сходил в кино, а то просто шатался по улицам, возвращаясь домой только к вечеру.

Долго это продолжаться не могло – мать вызвали в школу. В воскресенье позвонила Вера Федоровна, мать ахнула, но Сашка признался только в двойках и прогулах, про остальное молчал. Вечером следующего дня Сорокин, с грехом пополам отсидевший все уроки, маялся на диванчике в приемной директрисы – мать уже целую вечность сидела у Анны Семеновны, и в какой-то момент ему даже показалось, что из-за двери доносится их дружный смех! Он прислушался – точно, смеются… Что ж это такое?! Он покосился на секретаршу Аллочку, но та только выразительно пожала плечами. Наконец, мать вышла.

– Спасибо, Анна Семеновна! Я с ним поговорю.

Директриса покачала головой, глядя на унылую Сашкину физиономию: