Три грустных тигра - Гильермо Инфанте Габрера

— И живешь.

— Да, рисково живу.

Бедняга Ницше бедняков. Ниче на Кубе.

— А как иначе. Все мы рисково живем, Арсенио Люпен. Все под Богом ходим.

— Под смертью. Всем нам суждена смерть, ты хочешь сказать.

— Жизнь. Всем нам суждена жизнь, и надо ее прожить, как ты выражаешься, на полную-преполную.

Он показал на меня пальцем из зеркала, я не понял, правым или левым.

— Наоборотник. В кино, в литературе или в настоящей жизни? Или, как в старых моногрэмовских сериалах, придется дожидаться последней серии? Которая называется «Разоблачение, или Билли Кит наносит ответный удар»?

Он крутанул воображаемый велосипедный руль.

— В кино ты веришь.

— Не верю, я им живу. Я вырос в кино.

Теперь он писал на зеркале невидимые буквы.

— А в литературу?

— Я всегда печатаю на машинке.

Он изобразил — вышла пародия, скорее на машинистку, чем на писателя.

— Веруешь в письмо или в писания?

— В писателей.

— Веруешь, падла, в отче Гюго, иже еси на Олимпе и dans le tout[179]Парнасе?

— Never heard of them[180].

— Но в литературу веришь, так?

— С чего мне в нее не верить?

— Веришь или нет?

— Да, да. Верю, конечно. Всегда верил и буду верить.

— А какая разница между буквами и цифрами?

— Не забывай: два человека, которые сильнее всего повлияли и до сих пор влияют на историю, за всю жизнь и слова не написали, да и не прочли.

Я глянул на него в зеркале.

— Ради бога, Куэ, какое старье. Христократ. Твой дуэт в мифически-мистическом митозе делится на Христа и Сократа. Когда ты говоришь «литература», милый, я всегда подразумеваю литературу. То есть еще одну историю. Но, принимая твое предложение, спрошу: где были бы Один и второй без Платона и Павла?

Вместо ответа вошел пожилой мужчина.

— Que sais-je? C’est à toi de me dire, mon vieux[181].

Мужчина, мочась, посмотрел на нас. Так удивленно, будто мы говорили на древнегреческом или арамейском. Кто он, ранний пророк? Поздний платоник? Плотин по нужде?

— Moi? Je n’ai rien à te dire. C’etait moi qui a posé la question[182].

Мужчина закончил писать и обернулся к нам. Не застегнувшись. Подняв руки. Вдруг он заговорил, и то, что он сказал, поразило нас безмерно — если что-то в этом подлунном мире еще способно нас поразить.

— Il faut vous casser la langue. À vous deux![183]

Сраная Немезида. To defatecate. Француз. Пьяный француз. Chovin rouge[184]. Куэ пришел в себя быстрее, чем я, и подступил к нему, Что ты, бля, сказал, кому отрезать, а потом в синхронном переводе à qui vieux con à qui dis-moi[185], взял за грудки и пихнул к писсуарам старика (самозванец как-то внезапно одряхлел), который в замешательстве бормотал mai monsieur mais voyons[186]и размахивал руками, как утопающий на мелководье. Тут только я сообразил вмешаться. Подхватил Куэ за подмышки. Он вроде еще не протрезвел, и бедняга француз, которому из языка Мольера сделали отварной язык, отцепился от нашего колышущегося треугольника и, споткнувшись пару раз, выбежал за дверь с цилиндром. По-моему, у него так и свисали два галстука. Я сказал об этом Арсенио Куэ, и мы думали, из толчка нас увезут прямиком в морг. Чуть не померли со смеху.

Когда мы вышли, его нигде не было. Я подумал, Куэ тоже собрался уходить, но он только выглянул за стеклянные двери.

— А дождь-то, блин, еще идет.

Потом он расхохотался и сказал, ле мюдак est sorti meme sous le pluie. He went wet away singing in the rain[187]. Я оценил. По дороге обратно за столик он спросил меня из-за спины, в стиле Орсона Уэллса, которому так умело подражал, кровожадно, как свежевыбритый Аркадин:

— Как тебе моя annutara samyak sambodhi?

Что означало: его смерть и новое рождение — метафизическое воскрешение. На Кубе все жутко образованные, если Куба — это мои приятели. Кроме опасного французского, мы изящно выражаемся по-английски, вполне управляемся с традиционным испанским и вдобавок чуть-чуть болтаем на санскрите. Я мысленно взмолился, чтобы среди посетителей не оказалось Бодхидхармы. И окинул Куэ затуманенным взглядом.

— Ты все еще среди мертвых.

— That’s what you think[188]. А ты тогда кто? Медиум?

— Я первый спросил.

— Что спросил?

— Про Вивиан.

— Не помню.

— Все ты помнишь.

— Не забывай, это ты у нас все помнишь, а не я. Я не помню.

— Спал ты с ней или нет?

Он ответил, не задумываясь, по крайней мере, судя по лицу.

— Да.

— Умоляю тебя, отстань ты от этих треклятых очков. Можешь не прятаться. Здесь тебя никто не знает.

И точно. В зале ресторана оставались только мы. Пара-тройка человек сидела за стойкой, спиной к нам, были еще певец и пианист, которые не играли и не пели. По техническим причинам дождя.

— И она была девственница?

— Ради бога, я не зацикливаюсь на этих подробностях. Это было давно.

— Да, и в другой стране, к тому же девка умерла для тебя, а ты по-прежнему отравляешь колодцы. Марло. Снова Марло. Все твои знакомые наизусть помнят твои цитаты. Можно список составить.

— Я не собирался этого говорить.

Он сказал это с горечью. Не думаю, что ему было горько за Вивиан или за кого бы то ни было, не носящего имя Арсенио Куэ и его воплощений. Мне показалось, у него чуть не вырвалось в подражание Тин Тану: «Только не эта, она меня убивает!»