Мир Софии - Юстейн Гордер

— Давай!

— Представь себе девочку, которая то и дело говорит: «Да, мама», «Хорошо, мама», «Как хочешь, мама», «Я сию минуту все сделаю, мама».

— Прямо оторопь берет.

— Со временем это послушание дочери начинает раздражать мать, и та в конце концов взрывается: «Да перестань же быть такой покладистой!» На что девочка отвечает: «Хорошо, мама, перестану!»

— Я бы ей просто дала по уху.

— Ах, вот как? А что бы ты сделала, если бы дочка сказала: «Но я хочу быть покладистой!»

— Это был бы странный ответ. Может, я и тогда дала бы ей по уху.

— Иначе говоря, стороны зашли в тупик. Диалектическое напряжение усилилось настолько, что просто назрела какая-то перемена.

— Например, в виде оплеухи?

— Нам нужно остановиться еще на одной — последней — особенности гегелевской философии.

— Я пока не ухожу.

— Ты, надо думать, помнишь упоминание об индивидуализме романтиков?

— «Самая сокровенная тайна скрывается внутри».

— Их индивидуализм столкнулся с антитезисом, или отрицанием, в философии Гегеля. Гегель делал упор на так называемых «объективных» силах, под которыми он разумел семью и государство. Вероятно, можно сказать что Гегель закрывал глаза на отдельную личность. Он считал индивидуума органической частью некоей общности. Разум, или «мировой дух», проявляется прежде всего во взаимодействии между людьми.

— Поясни!

— Разум выступает на первый план прежде всего в языке. А язык мы получаем от рождения. Норвежский язык прекрасно обойдется и без господина Хансена, однако господин Хансен не может обойтись без норвежского языка. Значит, не язык создается индивидуумом, а индивидуум создается языком.

— Пожалуй.

— Так же как индивидуум от рождения попадает в определенный язык, он попадает и в определенные исторические условия. И никто не вправе «выбирать» их. Если человек не находит своего места в государстве, значит, он внеисторичен. Эта мысль — как ты, вероятно, помнила — подчеркивалась и великими афинскими философами. Невозможно представить себе государство без граждан, но столь же невозможно представить себе и граждан без государства.

— Ясно.

— Согласно Гегелю, государство — это нечто «большее», чем отдельный гражданин. Оно даже больше суммы всех граждан. По мысли Гегеля, никто не может «по своему произволу отделиться от государства», поэтому человек, игнорирующий общество, в котором живет, и стремящийся лишь «к поискам себя», становится в положение глупца.

— Не уверена, что я с этим согласна, но пусть будет так.

— Гегель утверждал, что «находит себя» не личность, а«мировой дух».

— Мировой дух находит себя?

— Согласно Гегелю, «мировой дух» приходит к себе, то есть осознает себя, в три этапа… или пройдя через три ступени.

— Выкладывай всю лестницу, только поскорее.

— Сначала «мировой дух» осознает себя в личности — этап, который Гегель называет субъективным разумом. Более высокой ступени осознания «мировой дух» достигает в семье, обществе и государстве. Эту ступень Гегель называет объективным разумом, поскольку такой вид разума проявляется во взаимодействии между людьми. Но остается последняя ступень…

— Интересно, что он еще придумал…

— Высшей формы самопознания «мировой дух» достигает в абсолютном разуме. А абсолютный разум — это искусство, религия и философия, причем философию Гегель считает наивысшей формой разума, поскольку в рамках философии «мировой дух» размышляет о собственном функционировании в истории. Иными словами, именно в философии «мировой дух» встречается с самим собой. Вероятно, можно сказать, что философия — зеркало «мирового духа».

— Все это так загадочно, что мне, наверное, понадобится некоторое время на «переваривание». Во всяком случае, мне очень понравилось твое последнее высказывание.

— О том, что философия — зеркало «мирового духа»?

— Да, звучит красиво. Ты не думаешь, что тут может быть замешано зеркало в бронзовой раме?

— Коли спрашиваешь, то — думаю.

— Почему ты так считаешь?

— Раз это зеркало снова и снова всплывает в нашей истории, оно должно иметь особое значение.

— Ты наверняка догадываешься какое.

— Нет-нет. Я только сказал, что, по-моему, оно не возникало бы столь часто, если бы не имело особого значения для Хильды и ее отца. А какое значение, об этом знает только Хильда.

— Это была романтическая ирония?

— Бессмысленный вопрос, София.

— Почему?

— Потому что ирония тут не про нашу честь. Мы лишь беспомощные жертвы иронии. Если недоразвитый ребенок нарисует что-то на листе бумаги, нет смысла спрашивать бумагу, что он хотел изобразить.

— У меня даже мурашки по спине от такого.