Призраки не плачут - Ли Энн

Разум нуждается в подпитке не меньше, чем тело, Ронан. Особенно здесь.

В то время я не понимал, почему он беспокоится. Теперь, стоя в этом доме, с его пустыми полками и обещаниями будущего, которое я никогда не позволял себе представить, я начинаю понимать, что он делал.

Он что-то строил, создавал место, где я мог приземлиться, когда мне больше некуда было идти. Одно из них основано на мечте, которую я прошептал в темноте единственному человеку, который когда-либо заставлял меня чувствовать, что я что-то значу.

Лили пересекает холл и останавливается передо мной.

— Я так старалась заставить его понять, кто ты на самом деле.

Я протягиваю руку и притягиваю ее к себе, зарываясь лицом в ее волосы.

— Он слушал. — Я отстраняюсь ровно настолько, чтобы обхватить ее щеку, осторожно, чтобы не повредить синяк. — Когда никто другой этого не делал, он действительно слушал.

Но он сделал нечто большее. Он действовал в соответствии с этим. Он ждал, пока я выйду, потому что хотел дать мне то, чего никогда ни у кого другого не было.

Дом.

Глава пятьдесят шестая

РОНАН — 18–25 ЛЕТ

Округ удерживает меня, пока не переведут в штат, где мне предстоит еще одно медицинское обследование и еще больше вопросов, на которые я не отвечу. Они документируют каждый шрам, каждую отметину, которые рассказывают историю о том, как я здесь оказался. Охранник приемного отделения присвистывает, когда видит повреждения на моих ребрах.

— Господи, малыш. И давно ты так разгуливаешь?

Я ничего ему не говорю. На самом деле, я вообще ничего не говорю, если не приходится. Обработка занимает вечность. Документы, фотографии, отпечатки пальцев и обыск с раздеванием. Мне выдают тюремную одежду, пахнущую промышленными чистящими средствами, а также предметы первой необходимости — зубную щетку, мыло, простыни, одеяло. Вещей, которых у меня не было дольше, чем я помню.

Моя камера шесть на восемь футов из бетона и стали, с узкой кроватью, привинченной к стене. Матрас тонкий, но все равно мягче, чем на заводском полу. Подушка под моей головой кажется странной. Она слишком мягкая после месяцев сна с рукой, подложенной под щеку. Одеяло грубое и теплое.

В первую ночь я не могу уснуть. В камере никогда не бывает по-настоящему темно — слабый свет из основного помещения снаружи просачивается через окно. Но не свет не дает мне уснуть. Это жара. Настоящее тепло, проникающее через вентиляционные отверстия в потолке. Мое тело не знает, как реагировать на тепло, и я лежу, обливаясь потом.

Питание осуществляется по строгому расписанию. Завтрак в шесть. Обед в полдень. Ужин в пять. Для всех остальных это тюремные помои — безвкусная овсянка, водянистое рагу, хлеб, который приходится жевать. Но после того, как я так долго питался нырянием в мусорные контейнеры и ворованными объедками, а также теми немногими продуктами, которые приносила мне Лили, это настоящий праздник для моего желудка и моих чувств.

Мои руки дрожат, когда они в первый раз передают мне поднос. От еды поднимается пар, и от запаха у меня сводит желудок. Я ем медленно, осторожно. Мое тело забыло, как справляться с обычным приемом пищи.

Другие заключенные замечают это. Риз, живущий через три камеры от моей, наблюдает за мной во время еды. Я узнаю этот взгляд. Я достаточно часто видел его в глазах Дэна Хартмана. Он ищет любой признак слабости, которым можно воспользоваться.

— Парень ведет себя так, словно ужинает в «Ритце», — говорит он своей команде, и они смеются.

Два дня спустя мускулистый пожизненник по имени Джексон сидит напротив меня за завтраком.

— Ты на месте Риза.

Я продолжаю есть, как будто не слышу его.

— Ты глухой? — Его рука хлопает рядом с моим подносом, заставляя все дребезжать.

Я поднимаю на него глаза и позволяю ему увидеть все, что осталось во мне после того, как я чуть не умер на той фабрике. Что бы они ни показывали, это заставляет его остановиться.

— Оставь его в покое. — Тихий голос раздается позади меня. Райли, друг моего сокамерника. Старожил с тюремными мускулами и репутацией сторонника политики. — Парень не ищет неприятностей.

Джексон колеблется, затем встает.

— Ризу это не понравится.

— Мне похуй. — Голос Райли не меняется. — Если у него проблема, он может обсудить ее со мной. Малыш не будет его сучкой. Он и так через многое прошел.

Райли объясняет иерархию, пока мы во дворе после завтрака. Кто чем управляет. Каких охранников можно купить. Каких заключенных следует избегать.

— Риз пытается завладеть каждой новой рыбой, которая появляется. Особенно молодой и красивой. — Он прислоняется к забору. — Но в тебе есть что-то другое, малыш. Что-то, что говорит о том, что ты уже пережил худшее, чем все, что он может с тобой сделать.

Он не ошибается.

В медицинском отделении меня наблюдают, пока я заканчиваю прием антибиотиков, которые они назначили принимать в больнице. Врач, который осматривает меня, никак не комментирует исчезающие синяки или шрамы. Она просто документирует все в моем личном деле и дает мне витамины, чтобы помочь при неправильном питании.

— Ты молод, — говорит она, проверяя мои ребра. — И согласно твоим записям, ты еще не достиг той точки, когда это становится полноценной зависимостью. — Я понимаю, что она имеет в виду. Да, у меня была ломка, пока я ждал судебного разбирательства, но у меня нет абсолютно никакого интереса к поиску какой-либо дозы. — Ты поправишься. Но тебе нужно поесть и отдохнуть. Дай своему организму восстановиться.

Именно этим я и занимаюсь. Впервые за многие годы я отдыхаю, и позволяю теплу проникать в мои кости, и позволяю регулярному приему пищи заполнить пустоты, образовавшиеся во мне от голода. Единственное, с чем я борюсь, — это сон. Мне все еще нужно проверить свое окружение. Я все еще просыпаюсь при каждом звуке. Но я действительно сплю лучше, чем на фабрике.

От меня не ускользает ирония. Мне пришлось чуть не умереть. Мне пришлось вломиться в магазин, намеренно включить сигнализацию и ждать ареста, чтобы, наконец, получить основные вещи, необходимые мне для выживания.

Постель. Регулярное питание. Тепло.

Время измеряется маленькими победами. День, когда я могу сделать глубокий вдох без боли. Утро, когда я просыпаюсь, и мои руки не дрожат, когда я беру