Призраки не плачут - Ли Энн

— Ронан…

Он рычит напротив моей кожи, его движения становятся хаотичными, более отчаянными, его контроль ослабевает с каждым толчком. Он сжимает пальцами мое горло, затем отпускает, чтобы найти мой клитор, в то время как его губы прокладывают дорожку вдоль моей челюсти к уху.

— Я хочу слышать каждый звук, который ты издаешь. Я хочу чувствовать, как ты дрожишь для меня, растворяешься во мне. Дай это мне, Лили. Позволь мне почувствовать, как сильно я тебе нужен. — Его пальцы снова находят мой клитор, и это прикосновение вызывает во мне еще одну волну удовольствия.

Я задыхаюсь, хватаясь за его плечи, когда напряжение спадает. Удовольствие накатывает на меня волнами, которые заставляют меня дрожать, мое зрение затуманивается. Он следует за мной мгновением позже, его освобождение вырывается из него грубым, дрожащим стоном, его тело изгибается напротив моего, когда он погружается так глубоко, что я уверена, что буду чувствовать его там неделями.

Мир медленно возвращается на свои места.

Он падает рядом со мной, мы оба тяжело дышим, кожа скользкая от пота. Долгое мгновение никто из нас не двигается. Затем он тянется ко мне, притягивая к себе. Я охотно подчиняюсь, кладу голову ему на грудь, слушая, как постепенно замедляется его сердцебиение.

Его пальцы рисуют узоры на моем плече. Ленивые круги в нежных прикосновениях.

— Не могу поверить, что ты здесь, — шепчу я ему в кожу.

Его рука сжимается вокруг меня.

— Я здесь.

Мы лежим в послеполуденном свете, прижавшись друг к другу, и впервые с тех пор, как он отослал меня тем холодным декабрьским днем, и боль, которую я носила в груди, ослабевает.

Я поворачиваю голову, целуя его в грудь, прямо над татуировкой, покрывающей его сердце. Его рука находит мою на простынях, переплетая наши пальцы. Мой пульс все еще колотится, и я на самом деле не полностью контролирую свои мысли, поэтому я так же удивлена, как и он, когда заговариваю.

— Зачем ты вернулся туда?

Глава пятьдесят третья

РОНАН

Мое тело реагирует прежде, чем я успеваю это остановить, каждая мышца напрягается. Ее вопрос не неожиданный. Не совсем. Это тот вопрос, который задал бы любой. Я просто не думал, что это произойдет сейчас, когда я лежу здесь, прижимаясь к ее теплой коже, а мое сердце все еще колотится от того, что мы только что сделали.

Тишина нарастает, и с каждой проходящей секундой становится все труднее подобрать нужные слова. Лили не говорит ни слова, она просто лежит рядом со мной, ее пальцы все еще переплетены с моими, в то время как ее большой палец рисует маленькие круги на костяшках моих пальцев, по-видимому, готовый ждать, сколько бы времени это ни заняло.

Я делаю глубокий вдох и заставляю себя заговорить.

— Мне нужно было… — Слова застревают у меня в горле. Я прочищаю горло и пытаюсь снова. — Эти стены удерживали все, чем я был. Все то, что я пытался убить в себе. — Я заставляю себя посмотреть на нее. — Я подумал, что, может быть, если бы я смог найти то, что оставил… книги, мои записи… это все, что у меня было.

Я даже не знаю, есть ли в этом смысл.

— Коробка. — Голос Лили тихий. — Ты имеешь в виду коробку, в которой ты все хранил.

Я киваю, горло слишком сжато, чтобы говорить. Эта коробка была единственной вещью, которая у меня была. Весь мой мир был внутри нее. Клочки бумаги, украденные ручки, слова, которые я написал, чтобы напомнить себе, что я существую и не был призраком, застрявшим во времени. Доказательство того, что я был чем-то большим, чем все в этом городе видели… или не видели.

Она на мгновение замирает, затем перекатывается на бок и садится. Я смотрю, как она подходит к шкафу, совершенно не стесняясь своей наготы. Она тянется к верхней полке и что-то достает оттуда.

Коробку, которую я узнаю.

Я сажусь. Она относит ее обратно на кровать и осторожно кладет мне на колени. Ее пальцы на мгновение задерживаются на крышке, прежде чем она отстраняется.

Я смотрю на нее. Края потерты, верхняя часть слегка потерта. Часть меня боится открыть её и того, что я могу почувствовать, когда увижу внутри. Мои руки дрожат, когда я тянусь к крышке. Дыхание застревает в легких, когда я поднимаю ее.

Страницы. Их десятки. На меня смотрит мой почерк, неровный из-за того, что я писал при тусклом свете лампы или лунном свете, проникающем через окна. Некоторые страницы помяты, некоторые испачканы водой, потом или слезами. Но все они на месте.

Я беру одну из них. Это стихотворение, которое я написал о ней. Другая — список всех книг, которые я когда-либо читал. Третье страница — это просто ее имя, написанное снова и снова разными способами.

— Ты сохранила все это? — Мой голос звучит хрипло.

— Конечно. — Она садится рядом со мной на кровать, близко, но не прикасаясь. — Я не могла позволить этому исчезнуть. Я не могла позволить тебе исчезнуть.

Она поворачивается, лезет в ящик прикроватной тумбочки и достает стопку конвертов, перевязанных бечевкой. Она протягивает их мне, не говоря ни слова.

Мое сердце замирает, когда я узнаю ее почерк на первом конверте. Письма. Их десятки. Некоторые адресованы мне, когда я был в тюрьме. Некоторые вообще без адреса, только с моим именем.

Я вытаскиваю первое из стопки и разворачиваю его. Дата вверху — через две недели после моего освобождения из тюрьмы.

Дорогой Ронан,

Я знаю, ты никогда этого не прочтешь, но я должна верить, что ты где-то там. Я должна верить, что ты выжил и у тебя все хорошо. Альтернатива слишком тяжела, чтобы ее вынести.

Кэссиди знает, что я думала о тебе. Она всегда знает. Она спрашивает, все ли у меня в порядке, и я не знаю, что на это ответить. Я не могу признаться ей, что думаю о тебе каждый божий день. Что мне интересно, где ты, все ли с тобой в порядке и думаешь ли ты когда-нибудь обо мне.

Надеюсь, ты в безопасности. Надеюсь, ты находишь способ жить, а не просто выживаешь.

Я бросаю на нее взгляд, но она смотрит на свои руки, а не на меня. Я выбираю другое наугад. На этом нет даты.

Сегодня я начала преподавать. Дети такие маленькие и полны надежд. Я