На перекрестке больших дорог - Жюльетта Бенцони

Изабелла де Монсальви умерла на следующий день после праздника святого Михаила без страданий, агонии, почти умиротворенная. Радость посетила ее в последний раз накануне смерти: она видела, как ее внук впервые принимал почести от своих вассалов.

Сатурнен в качестве старосты и в соответствии с прописями Монсальви решил, что в день своих именин ребенок должен быть признан сеньором маленького поселения. Теперь, когда король вернул семейству Монсальви их звания и земли, день 29 сентября казался Сатурнену самым подходящим для проведения торжеств, тем более что совпадал с праздником пастухов, которые в это время года собирались на плато Монсальви.

На деревенской площади перед церковью поставили большую скамью на пьедестале, украшенном гербами Монсальви, и после торжественной проповеди аббата Бернара Мишель и его мать уселись на нее и принимали почести подданных, разодетых в самые лучшие свои платья. Сам Сатурнен, одетый в платье из коричневого сукна, с серебряной цепью на шее, преподнес хозяевам на подушке хлебные колосья и гроздья винограда. Он произнес речь, немного путаную, но принятую с энтузиазмом всеми жителями Монсальви. Крестьяне окрестных ферм подходили к Мишелю и целовали ему ручку. Мальчик смеялся, радовался своему красивому костюму из белого бархата, в который его одела Сара, и явно интересовался золотой цепью с топазами, надетой матерью ему на шею. По правде говоря, церемония затянулась и утомила ребенка. Ведь ему было всего два года. Но танцы пастухов и состязания в силе привели маленького сеньора в восторг. Катрин не могла удержать Мишеля, который, встав на скамью, прыгал, как чертенок. Сидевшая рядом с ним в кресле бабушка умилялась, глядя на него. Чтобы она могла наблюдать за торжествами, ее принесли на носилках и усадили под навесом.

День закончился у большого костра, зажженного Мишелем, руку которого направляла Катрин. А потом, когда мальчики и девочки стали бросаться в траву за мелкими серебряными монетами, уставшего сеньора унесли домой, потому что он заснул на руках Сары, прислонив белокурую голову к ее плечу.

В течение всего дня Катрин скрывала свою глубокую грусть: провозглашение Мишеля сеньором отодвигало его отца в прошлое. За последние шесть недель о нем так ничего и не было слышно.

На следующее утро жители Монсальви, допоздна не ложившиеся спать и радовавшиеся прелестям жизни, были разбужены мрачным звоном колоколов, извещавшим о смерти старой хозяйки замка…

Сара, принесшая ей кружку молока, застала графиню бездыханной. Она лежала, выпрямившись, держа руки на четках, на ее побелевших руках блестел изумруд королевы Иоланды. Сара задержалась в дверях комнаты, пораженная необыкновенной красотой мертвой женщины. Следы болезни исчезли, лицо стало ровным, спокойным и более молодым. Ее белые волосы двумя косами лежали вдоль щек, и сходство ее с сыновьями было еще ощутимее.

Сара перекрестилась, поставила кружку с молоком и вошла к Катрин, которая только что заснула. Она потихоньку потрясла ее за плечо. И, когда молодая женщина подскочила в постели, глядя испуганными глазами внезапно разбуженного человека, она проговорила:

– Госпожа Изабелла перестала страдать, Катрин. Тебе надо встать. Я пойду сообщу аббату, а ты возьми Мишеля и отнеси его к Донасьене. Смерть – малоинтересный спектакль для ребенка.

Катрин послушалась и действовала как во сне. Со времени своего возвращения она ожидала этого конца. Она знала, что старая дама желала его как избавления от страданий, и разум подсказывал, что не следует расстраиваться: Изабелла наконец умиротворилась. Катрин почувствовала, что присутствие Изабеллы было для нее много ценнее, чем она предполагала ранее. Но вот ее не стало, и она еще острее почувствовала свое одиночество.

Чуть позже она с помощью Сары переодела Изабеллу в одежду монахини ордена святой Клер, в которой та пожелала уйти в вечный сон. Стоя у изголовья кровати, они молча смотрели на суровое черное одеяние, придававшее удивительное величие старой графине, готовой, как казалось, вот-вот приоткрыть тяжелые веки. Очень осторожно Катрин сняла с пальца Изабеллы изумрудный перстень, так мало соответствовавший монашескому наряду.