Береговая стража - Дарья Плещеева

Федька превосходно чувствовала себя в мужском наряде. Можно свободно бегать, не подхватывая юбок, можно прыгать по сугробам, высоко поднимая коленки, можно звонко вопить извозчику, чтобы остановился; женственность же сковывает разнообразными цепями. Для той, которая несколько лет носила платья, отделанные розовыми гирляндами, жеманничала и манерничала в танцах, выучилась, невзирая на боль, держать на устах сладенькую улыбочку, побыть хоть малость бойким парнишкой — праздник.

Извозчик попался въедливый, пока Федька не растолковала, куда вести, не срядился за десять копеек, да и потом торговался, выгадывал, клялся, что не сыщет там себе обратного седока. Наконец Федька с Бориской сели в сани и покатили.

По дороге остановили извозчика, подозвали уличного сбитенщика в нагольной шубе и шапке с заломом, который один являл собой целую ходячую лавку: на перевязи через плечо висела у него большая деревянная баклага, обернутая войлоком и холстом, на шее — кренделя и калачи, навязанные на длинное лыко; поперек брюха был особый пояс с футлярами для стаканов, на боку имелась фляга с молоком, которое он по желанию покупателя добавлял в горячий сбитень. Также к поясу был подвешен кулек с булками. Федька взяла для дедова шурина гостинец — постный крендель и калач, рассудив, что этого должно быть довольно.

Нечасто навещала Федька дедова шурина — да он и сам, пожалуй, в том виноват, особой нежности к дальней родственнице не показывал. Он был ей благодарен, что пустила жить, и прямо сказал, что отпишет на нее все имущество, да много ли того имущества? Федька подозревала, что старик копит деньги, откровенно не понимала — для чего, но много об этом не задумывалась. Жилище на Васильевском острове ей ни к чему, артисту полагается селиться возле театра, чтобы его при нужде легко отыскали.

Федькина недвижимость была неподалеку от Никольского моста, он же Тучков — в честь купца Авраама Тучкова, одного из подрядчиков на строительстве. Мост был хитро устроен — на мелководье он держался на сваях, а на глубине был плашкоутным — его составляли несколько десятков скрепленных плоскодонных судов. Это было удобно — в нужное время их разводили, чтобы пропускать суда к складам с лесом. В детстве Федька бегала смотреть на это зрелище. Ее жилище было ближе к устью Смоленки, на Пятой линии.

Понимая, что потащила за собой Бориску едва ль не вопреки его желанию, Федька всю дорогу старалась его развлекать и обещала показать сущее богатство — залежи старых журналов, собранных покойным дедом за несколько лет. Приятель был ей жизненно необходим — она не хотела оставаться одна. После нелепого объяснения с Румянцевым она нуждалась в подтверждении своих женских достоинств, хотя сама себе в этом не призналась бы. А Бориска все же был каким-никаким, но любовником. И если бы она предложила ему еще раз сойтись — он бы не отказался. О том, что это может быть лекарством от неприятностей, Федька знала от товарок по уборной, но пускать лекарство в ход не спешила — пока было довольно того, что оно под рукой.

Устин Карпович оказался дома — сидел, как водится, один, топил печку. И, как многие старики, стал совсем прост в обращении.

— Жениха показать привезла? — спросил он. — Ну, славный молодец, славный. Совет да любовь!

Федька с Бориской переглянулись, но спорить не стали.

— Он хочет старые книжки посмотреть, — сказала Федька. — Я ему обещала. А я с тобой, Устин Карпыч, поговорю. Вот гостинец. Чем богаты, тем и рады.

Старик гостинцу обрадовался, прибрал его в древний поставец, и тогда Федька начала задавать вопросы. Бориска меж тем был впущен в чуланчик, где пристроился под крохотным оконцем и, невзирая на пыль, стал отважно потрошить связки журналов.

— Все пляшешь? — полюбопытствовал старик. — Ничего, выйдешь замуж, муж плясать не даст.

— Он и сам в театре фигурантом служит. Устин Карпыч, помнишь, дедушка говорил про человека, которого из воды вытащил? Давно это было, лет больше десяти назад. Помнишь?

— Да, — не совсем уверенно сказал Устин Карпович. — Было такое.

— А кто тот человек? Он деду ничего про себя не говорил?

— Нет, голубушка, кто он — мы так и не дознались. Он у Кирюшки на руках помер.

Федька не сразу поняла, что Кирюшка — это и есть дедушка Кирилл Семенович.

— А когда в точности это было? Ты можешь вспомнить?

— Ого! Да тут и «Трудолюбивая пчела» имеется! — раздалось в чулане. — Дюжина номеров! Это ж чуть ли не первый журнал, который выпускало частное лицо! Ого, и при нем — «Невинное упражнение»! Да эти журналы старше нас с тобой!

— Да на что тебе? — удивился старик.

— Может статься, тот человек — слуга одной важной персоны, — загадочно прошептала Федька. — Которая персона за сведения хорошо заплатит.

— Хорошо — это сколько?

— Может, даже пять рублей.

— Беглый, что ли?

— Беглый, дедушка. Так ты вспоминай, вспоминай!

— Был бы жив Кирюшка…