Береговая стража - Дарья Плещеева

— При нужде Василию есть чем отбиваться? — спросил Световид.

— Так я чаял, мы этого Шляпкина сюда перевезем. Андронушка за тем страдальцем ходит, и за Шляпкиным бы присмотрел.

— У нас собирается полк свидетелей, — вдруг сказал Дальновид. — То-то кашу заварим! Надобно написать господину Моське.

— Перестаньте вы звать его Моськой! — вдруг рассердился Световид. — Не дай бог, при чужих брякнете. У него есть имя, он вам не мальчишка.

— Это все Мироброд. Как приклеит словечко — с песком не ототрешь, — нашел виновника Выспрепар. — Он ведь и некоторую персону Слоном прозвал, прямо картинку нарисовал — идет преогромный слон, силищи немеряной, а у ног его вьется крошечная черная моська, и брешет, и брешет…

— И Мироброду пора бы поумнеть.

Федька слушала одним ухом. Ей было о чем поразмыслить. Она пыталась в голове совместить события с годами.

Когда она, еще девочкой навестив деда, услышала историю о человеке, которого вытащили из воды у самого берега. Там лед был потоньше, он провалился и погиб бы, потому что впридачу был ранен, но по странному стечению обстоятельств Федькин дед ночью оказался там же, на берегу. Он не рассказал внучке, что там делал зимней ночью, и она ломала голову над несообразностью — дед всегда был в здравом рассудке, и что за ночные слоняния у пожилого человека?

Как всякому ребенку, он казался ей старым, словно праотец Адам. О том, что пятидесятилетний мужчина может сдружиться с какой-нибудь бойкой кумушкой и навещать ее в отсутствие мужа, а в итоге улепетывать, едва успев натянуть штаны, она и помыслить не могла. И, поскольку дети не метят воспоминания датами, то почти невозможно было понять, когда дед рассказал про того человека.

Был и другой вопрос — мог ли знать о спасенном Устин Карпович, обитатель Федькиной недвижимости. Она решительно не помнила, когда он появился.

Дед умер два года назад, это Федька помнила точно, а Устин Карпович, овдовевший муж его сводной сестры, появился, кажись, пятью, не то шестью годами ранее. Федька тогда училась в Театральной школе и не могла зимой часто навещать деда; она даже обрадовалась, что два старика, съехавшись, будут друг за дружкой присматривать. Устин Карпович в присмотре как раз нуждался — он был из отставных унтер-офицеров, имел несколько ранений и порой тяжко от них страдал. С другой стороны, дед занимался огородом и шил на продажу кожаные рукавицы, которые лишь зимой нужны, а Устин Карпович, человек богомольный, кормился при церкви, трудился в свечной мастерской, так что дома всегда были свечки.

По всему выходило, что нужно съездить на Васильевский. Ведь если дед вытащил на берег раненого, то, может, услышал от него что-то любопытное.

— Фадетта, Румянцев исчез, и это плохо, — сказал Световид. — Мог бы хоть записку прислать…

— С кем? — спросил Выспрепар. — Да он, сдается, невеликий любитель писать записочки. Сильно я сомневаюсь в его грамотности.

— Нет, когда надобно — он пишет, — возразила Федька. — Сейчас принесу.

Она сходила в палевую комнатку, принесла крошечное послание, которое думала сжечь — да не сожгла, и предъявила сильфам. Хохота она никак не ожидала — однако смеялись все, и очень громко.

— Это почерк Дальновида, матушка, — сказал Выспрепар. — Вот кто к нему в секретари нанялся!

Федька выхватила у него записку и сунула в печь.

— Тебе, Дальновид, придется опять нанести визит Лисицыным. Может, они уже вернулись. И если наш вертопрах там — извлечь всеми средствами. Положение осложняется тем, что девица, которая ему вдруг полюбилась, опасно больна, если только вообще жива, и он от расстройства может наделать дурачеств, — тут Световид нахмурился. — Выспрепар, ты должен завтра встретиться с Платовой и как следует ее расспросить. Если ее сразу потащили в казематку, значит, есть основания. Видно, она болталась возле васильевского дома и была замечена. Но она и сама могла в таком случае что-то заметить. По крайней мере мне бы очень этого хотелось.

— С утра этим займусь.

— Потап Ильич, возьми Пахомыча, возьми Тимошку, поезжай и привези Шляпкина. Да поскорее!

— Исполню. Того плясуна, Василия, с собой брать?

— Как сам пожелает.

— Фадетта, для тебя дела пока нет. Не хочешь ли поехать с Дальновидом вызволять Румянцева из когтей прелестницы? — игривые эти слова Световиду не удалось произнести весело.

— Я никогда не имела дела с прелестницами.

— Да тебе и ни к чему. Все вооружены? — вдруг спросил Световид.

— Да, — нестройным хором ответили сильфы и Потап.

— Я напишу Мироброду — пусть тоже приходит ночевать. Мироброд у нас — слабое звено в цепи. Его похвалят за скрипичные экзерсисы — а он и расхвастается будущим журналом.

Федька смотрела, как он распоряжается, и желание проучить этого спесивого гордеца крепло наливалось силой, становилось прямо-таки бронзовым. Она знала, как это можно сделать. Оставалось дождаться утра.

В назначенный час Федьку позировать не позвали, но Григорий Фомич, принеся ей завтрак, велел опять одеться по-мужски.

Она вышла в гостиную и обнаружила там всех сильфов. Световид, сидя в углу возле клетки с Цицероном, писал какое-то письмо, Выспрепар, уже готовый к выходу, заново раскладывал по карманам всякое добро — платок, табакерку, деньги, какую-то книжицу, сложенные бумаги.

— И скажи частному приставу, что его десятские проворонили ночную драку, — напомнил Световид. — Кабы не потаповы кулачищи, имели бы мы мертвое тело.

— Ну, Пахомыч тоже расстарался, — усмехнулся Выспрепар. Улыбка вывернутых губ была уродлива, он сам знал это, и усмешка оказалась краткой. — Надо его особо наградить. Он-то нас всех и спас. Скажу непременно.

Федька поняла, что ночью привезли Шляпкина.

Дальновид, быстро набрасывая ровные строки, одновременно допекал птицу просьбами:

— Цицеронушка, скажи: справедливость восторжествует!

Попугай молчал, молчал, да и заорал сердито:

— Р-р-ромашка амур-р-р-рчик!

— Кто?! — вскинулся возмущенный Дальновид. — Кто выучил?!

Выспрепар засмеялся — и был таков.

— Как Шляпкин? — спросила Федька.

— Лежит. Статочно, оживет и еще будет плясать. Натура у него прочная, — сказал Световид. — Не ходи к нему, Фадетта. С ним наш Андронушка возится. Когда ему полегчает — навестишь.

Федька кивнула и уселась в углу. Световид неожиданно подошел и сел рядом.

— Скучаешь по театру? И по береговой страже?

— Чего по ним скучать, — буркнула она, не желая признаваться, что странная жизнь сильфов ее не радует, а музыки уже до боли недостает. Но он усмехнулся и покачал головой, как взрослый, которого пытается надуть дитя.

— Мир велик, — сказал Световид. — А человеку свойственно сужать его до размеров чуть ли не собственного гроба. Ты играешь в шахматы?