Бархатный ангел - Николь Фокс

Расскажите о семейной драме.

— И почему кого-то из нас должно интересовать то, что ты хочешь сказать? — отрезает Светлана. — Ты всего лишь шлюха, которая преследовала за мужчиной, который не был твоим.

Я могу сразу сказать, что это первый раз, когда Исаак или Богдан столкнулись с этой новой возможностью. Оба взгляда метнулись к Никите, ожидая, что она будет отрицать это и защищаться.

— Мама, — тихо говорит Богдан. — О чем она говорит?

— Конечно, твои мальчики не знают, — говорит Светлана со смехом мрачным и мрачным. — Ты всегда умела притворяться. Я единственная, кто видела тебя насквозь.

— Я знаю, что ты чувствуешь, Светлана, — устало говорит Никита. — И мне жаль, что ты пострадала за это. Но Яков никогда не был твоим. Ни в коем случае это не имело значения. Подпись на листе бумаги ничего не значит.

Глаза Исаака ничего не упускают. Его взгляд танцует между Светланой и Никитой с растущим пониманием.

— Мы собирались убежать вместе, — объясняет Никита. — Яков и я. Однажды мы собирались исчезнуть. И мы собирались взять с собой мальчиков.

Глаза Светланы сначала широко раскрываются, а затем сужаются от ярости. — Ты собиралась забрать моего сына?

— Ты ненавидела его, — огрызается Никита. — Он был пешкой для тебя. Наследник, которым ты могла управлять. А мы… мы хотели, чтобы он знал, что значит быть любимым. Чтобы показать ему, что мир может быть прекрасным местом.

Ее голос — чистый огонь. Впервые с тех пор, как я ее встретила, она действительно кажется живой.

Никита смотрит на Богдана. Затем она поворачивается к Исааку. Выражение ее лица смягчается. — Простите, мои сыновья. Жаль, что я не сказала вам обоим раньше. Я просто… испугалась. Я была трусом.

— Чёрт, — говорит Богдан, проводя рукой по лицу.

— Это еще не все, — говорю я. — Никита, ты должна рассказать им все остальное.

— Есть больше? — Богдан задыхается.

Его шок и разочарование написаны на его лице. Но маска хладнокровия Исаака никогда не спадает. Даже сейчас, даже когда фундамент его мира рушится, он никогда не забывает о своих тренировках.

Никита делает глубокий вдох. — Исаак, ты убил одного из людей Максима в день смерти Виталия.

— Ублюдок, который его убил, — отвечает Богдан перед Исааком.

— Нет, — внезапно говорит Исаак.

И я знаю, что он понял это. Вот почему он был таким тихим все это время. Пока все остальные реагируют, Исаак обрабатывает. Он читает нюансы между каждым предложением, между каждым выражением.

— Нет, мы убили не того убийцу, — продолжает Исаак. — Его подбросили, чтобы убить отца. Но кто-то другой опередил его. Не так ли, мама?

Она не прерывает зрительный контакт, когда кивает.

— Это я убила Виталия Воробьева, — говорит она. — Я убила своего мужа.

Тишина вызывает клаустрофобию. Сотни жестоких мужчин держали власть над тайнами двух старух.

Война, связанная любовью, которую годами скрывали.

— Мама… — голос Богдана полон потрясенного благоговения. Он смотрит на Никиту так, словно уже не знает, кто она такая. — Мама… это… это не может быть правдой.

Она смотрит на него с покорным выражением лица. — Это правда, мой мальчик. Прости, но это правда.

— Почему?

Она качает головой. — Я любила Якова. И я всегда знала, что отомщу за его смерть. На это ушли годы, но в итоге я так и сделала. Я забрала его жизнь так же, как твой отец забрал жизнь Якова: по капле яда за раз.

Светлана делает шаг вперед, ее губы скривились в усмешке. — И ты думаешь, что эта информация что-то меняет? Мы должны быть благодарны тебе?

— Я все еще чертовски законный дон, — рычит Максим. — Неважно, перед кем ты раздвинешь ноги.

Богдан заметно вздрагивает, но Исаак не шелохнется. Он чувствует, что что-то приближается. Еще одна бомба правды. Я тоже чувствую это, как надвигающуюся бурю на горизонте. Но пока не могу понять его форму. Я знаю только, что это придет.

Никита впервые обращается к Максиму напрямую. — Ты считаешь, что твои претензии на Воробьевы братвы законны, потому что ты — старший сын старшего сына.

— Да, — рычит он. — Тебе нужно, чтобы я нарисовал тебе чертову диаграмму?

Никита на мгновение смотрит на Исаака. Мои инстинкты начинают покалывать сильнее.

Не может быть… — Ты ошибаешься.

Максим ощетинивается. — О чем, черт возьми, ты говоришь?

— Исаак не ребенок Виталия. Он Якова. Старший сын старшего сына. Он твой брат. Он твой дон.

Я пристально смотрю на Исаака, но даже сейчас его маска не дрогнула. Я единственная, кто может заметить легкое сжатие его челюстей. Единственная, кто видит, что происходит внутри него.

Единственная, кто знает, что это значит.

— Ты врешь! — шипит Светлана.

Максим выглядит совершенно ошарашенным. Он смотрит на Никиту, потом на мать, потом, наконец, на Исаака.

— Не слушай ее, Максим. Не слушай никого из них! — отчаянно говорит Светлана, сжимая его руку. — Это, черт возьми, не имеет значения. Бери что хочешь! Вот что делает настоящий дон.

Затем, когда хаос угрожает поглотить всех нас… Исаак делает свой ход.

40

КАМИЛА

Я не могу оторвать от него глаз.

Он всегда проецировал силу. Сила обволакивает его, как вторая кожа. Но на этот раз все по-другому. Он зол, но полностью контролирует ситуацию.

Максим почти такого же роста, и все же мужчина, кажется, немного отступает, когда его кузен шагает вперед, как гребаный мстительный ангел.

— Однажды я пощадил твою жизнь, — произносит Исаак. — И я готов пощадить ее еще раз.

Глаза Максима широко распахиваются. — Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что это все меняет.

Он смотрит на меня, и я знаю, что он думал обо мне, прежде чем сделать это предложение. Я только надеюсь, что, что бы это ни было, Максиму хватит ума это принять.

— Ты и я… мы братья, — говорит он. — И меня учили, что семья превыше всего.

Губы Светланы кривятся, но она вовсе не смотрит на Исаака. Ее взгляд устремлен на Никиту.

— Отойди сейчас же, и я позволю тебе жить в изгнании, — говорит Исаак. — Стой на своем, и ты умрешь вместе с остальными своими людьми. — Он делает медленный, ровный вдох, чтобы слова дошли до сознания. — Ты не дон, Максим. Тебе нравится образ жизни богатых и привилегированных. Тебе нравится стремление к власти, но ты понятия не имеешь, что делать, когда она у тебя есть.

— Это корыстные слова, — огрызается Светлана.

— Не совсем. Для меня ничего не изменится.

— Если