Глаза Клеопатры - Наталья Миронова

Они долго лежали молча.

— Опять сбежишь? — прошептал Никита.

Нина не ответила.

— Послушай, я давно хотел тебя спросить… Может, у тебя что-то такое было?.. Ну, не знаю… травмирующее?

Ее голос в темноте прозвучал насмешливо:

— В смысле секса?

— Я просто хочу понять, что я делаю не так?

Она потерлась щекой о его голое плечо.

— Все ты делаешь правильно, не комплексуй. Нет, ничего такого травмирующего у меня в этом плане не было. Весь мой сексуальный опыт невелик. Начала я поздно, только в институте. Раньше было не до того, ты же понимаешь. А в институте я сказала себе: «Чем я хуже других?» Попробовала. Особого впечатления не произвело. Потом у меня были другие мужчины, но мало, по пальцам одной руки можно сосчитать, и хватит с лихвой. И, знаешь, никто из них не утруждался, как ты. Ну, ты понимаешь. Никому из них не было особого дела до меня. И меня это устраивало. Никогда не замечала за собой особых склонностей к доминированию, но тут мне нравилось чувствовать себя сильнее мужчин. Пусть они теряют голову, а я нет.

Опять помолчали.

— Больше мне нечего добавить, — продолжала Нина. — Я тебе все сказала еще там, в Литве. Я не люблю терять контроль. Ничего не могу с собой поделать, это просто какой-то необъяснимый страх. У меня это с детства, с сексом никак не связано.

— А с чем связано? С тем случаем в Коктебеле?

— Да, наверное. У меня есть и более ранние воспоминания, но смутные. Помню, например, как я не любила квартиру Маклакова в Доме на набережной.

— А почему? — Никита приподнялся на локте и заглянул ей в лицо.

Она пожала плечами.

— Квартира была большая, а я маленькая. Я там все время терялась.

— Значит, у меня тебе тоже неуютно, — подытожил Никита.

— У тебя планировка другая, — возразила Нина. — Да и я уже не маленькая.

Она попыталась подняться, но Никита ее остановил.

— Сегодня ты спишь здесь, — заявил он.

— А ты не командуй! — возмутилась Нина. — И вообще, мне нужен фен, я не могу спать с мокрой головой!

— У меня есть фен. Да, есть, что ты на меня так смотришь? Мне иногда приходится сушить волосы в спешке. Пошли.

Он отвел ее в ванную, принес фен, дал Нине головную щетку. Щетка была роскошная, с натуральной щетиной, в черепаховой оправе.

— Отличная щетка, — одобрила Нина.

— Дарю, — сказал Никита, включая фен. — Дай сюда, я сам.

Он принялся медленно водить щеткой по ее волосам, приподнимая пряди, осторожно двигая феном. Процедура оказалась мучительно волнующей. Горящими от возбуждения глазами они следили друг за другом в зеркале.

— Хватит, — охрипшим голосом сказала Нина. — Давай теперь я тебя посушу.

— Да мои уже высохли, — отмахнулся он.

— Дай попробовать. — Никита послушно нагнул голову, Нина провела рукой по его волосам. — И ничего не высохли! Садись!

Она заставила его сесть на табурет, включила фен и стала сушить его волосы, ероша их пальцами. Однажды она уже проделывала это в Литве, и теперь, переглянувшись в зеркале, они оба об этом вспомнили.

Когда они вернулись в спальню, Нина заговорила капризным голосом:

— И смени подушки! Я не могу спать на мокрых подушках! Вот где хочешь возьми, но смени!

Никита покосился на нее, не веря своим ушам. Она с ним кокетничала! Она никогда раньше с ним не кокетничала, ни разу. Это было так ново, так неожиданно и так приятно! Он быстро перевернул подушки и повалил ее на постель.

— Все, с этой стороны сухие.

— Нет, мокрые!

Между ними завязалась шутливая борьба. Нина пыталась встать, Никита ее не пускал.

— Сейчас у тебя будет травмирующий опыт! — рычал он, легонько царапая зубами ее плечи, шею, подбородок.

Нина вдруг прекратила сопротивление. Она приподнялась на локтях, запрокинув голову. Жертвенная поза, почти «Жертвоприношение Исаака». Жертвенная и безумно возбуждающая. Никита залюбовался хрупкой красотой этих тонких плеч, выступающих ключиц, беззащитной впадинки у горла. Он прильнул губами к этой впадинке, потом заскользил вниз, вниз, вниз по груди, по впалому животу к маленькому треугольнику черных кудряшек у нее между ног. Его губы нашли, что искали, — теплый, нежный, чуть вздрагивающий плод ее женственности, — и принялись колдовать над ним, вызывая его к таинственной, мерцающей, одному ему ведомой жизни.

Нина не была бы Ниной, если бы не испугалась и не попыталась высвободиться. Она действовала почти инстинктивно, но Никита держал ее крепко, не давая вырваться, и она ожила там, в глубине, помимо своей воли. Он чувствовал этот нарастающий неудержимый трепет, словно раскат бесшумного грома, потрясший все ее тело. Тогда он подтянулся и лег с ней рядом, приблизил лицо к ее лицу.

— Кто-нибудь из них так делал? — спросил Никита задыхающимся шепотом. — Из твоих прежних любовников?

Нина ответила не сразу.

— Знаешь, это моветон — спрашивать о прежних любовниках в такую минуту. Как тебе только в голову взбрело? — Ее голос тоже слегка задыхался. — А на твой вопрос я уже ответила. Никто из них мной особо не интересовался. Это был просто секс.

— Вот это был просто секс! — рассердился Никита. — Вот сейчас, у нас с тобой. А то, что ты называешь сексом…

— Только не надо читать мне мораль! — Нина тоже рассердилась. — И вообще, знаешь, я пойду к себе.

— Нет, ты будешь спать здесь. А то утром я опять найду пустую комнату, как в том мотеле. Почему мы все время ссоримся?

— Не знаю, ты первый начал. Я не смогу здесь уснуть.

— Сможешь. — Никита взбил подушки и натянул одеяло ей на плечи. — Секс — это универсальное снотворное. Ну ты можешь хоть раз в жизни не спорить? — возвысил он голос, увидев, что она собирается еще что-то сказать. — Если тебе приснится страшный сон, я тебя тихонечко разбужу, повернешься на другой бок и опять уснешь.

Нина устала спорить. Она устроилась поудобнее, свернулась калачиком у него под боком и закрыла глаза. Оба долго не спали, каждый прислушивался к дыханию другого. Потом Никита незаметно для себя заснул.