Похоронные дела Харта и Мёрси - Меган Баннен

– Что еще за кошмар? – спросила она у Леонарда, который грустно заскулил в ответ из кресла, на котором ему вообще-то не полагалось лежать – определенно, что бы ни тревожило его раньше, ему стало полегче. Она открыла дверь и увидела, что Горацио клекочет на нимкилима, которого она ни разу не встречала – потрепанного кролика с золотой сережкой в ухе.

– Вы посягаете на мою территорию! Приличным гражданам Итернити не нужны на улицах немытые грубияны!

– Да пошел ты знаешь куда!

Горацио брезгливо махнул крылом на кролика и обратился к Мёрси:

– Мои извинения, мисс Бердсолл. Сейчас же избавлюсь от этого дворняги.

Кролик прошел мимо Мёрси в мастерскую, бросив через плечо по пути:

– В Федеральном почтовом кодексе, статья двадцать семь С, прямо сказано, что…

– Извините! – воскликнула Мёрси и вместе с Горацио бросилась за ним.

– …в случае смерти любая недоставленная почта изымается приписанным нимкилимом, то есть мной. – Горацио негодующе ухнул, и незнакомый нимкилим остановился, чтобы добавить: – Вы-ку-си! – И пихнул Горацио в распушенные перья на груди.

– Немедленно уберите от меня свои конечности, иначе я буду вынужден ударить вас.

– Умоляю, я протру твоим хвостом полы и еще успею заскочить в паб на стаканчик, – откликнулся кролик, заходя в лодочную мастерскую.

Мёрси втихую согласилась с этим заявлением, так что для нее стало неожиданностью, когда Горацио набросился на кролика со спины и повалил на пол. Она отскочила в сторону, прижалась к стене, пораженная, полная отвращения, а оба нимкилима принялись колотить друг друга рядом с телом Харта. Врезались в грязную одежду, разбросав аккуратную стопку, оба ухватились за жилет и с громким хрустом разодрали его надвое.

Победителем вышел Горацио – взмахнул письмом и возвестил:

– Ага! Трофеи победителю! – Но его ликование угасло, когда он прочел адрес и поднял на Мёрси полные скорби глаза. – Дорогая моя… Мне так жаль.

Мёрси в ярости посмотрела на кролика, но он глядел на Харта.

– Блин, нет… Только не он! – Кролик поднялся на цыпочки, чтобы получше рассмотреть тело на столе. – Нет-нет-нет! Сраный ты мудак! – Он вытащил из кармана красный платок и зарыдал в него.

– Можешь доставить, если хочешь. – Горацио протянул ему письмо: перья взъерошены, галстук набок.

Кролик громко высморкался в платок и покачал головой.

– Давай сам.

– Ты знал Харта? – спросила Мёрси.

– Дай-ка взгляну на тебя. – Кролик подошел и долго, пристально оглядывал ее. – Знаешь, что? Зуб даю, ты точно того стоила.

Он отнял у Горацио письмо и отдал его Мёрси.

– Тебе почта, подруга.

Мёрси взяла конверт из его лапы. Один уголок был в крови Харта, но адрес хорошо читался.

Кому: Мёрси Бердсолл

Погребальное бюро «Бердсолл и сын»,

Главная улица, 26,

Итернити, Бушонг

Столько времени прошло, но друг все-таки написал ей в ответ.

– Что ж, мне не помешало бы выпить, – сказал Горацио.

– Мне бы тоже. Я угощаю первым, – предложил кролик, и они оба ушли.

Мёрси бросила взгляд на окоченевшее тело Харта, а потом непослушными пальцами надорвала конверт и прочитала его последнее письмо.

Дорогой друг

Дорогая

Мёрси,

Меня зовут Харт Ральстон.

Я мог бы сказать, что я высокий, со светлыми волосами и серыми глазами. Мог бы сказать, что мой любимый цвет – желтый, потому что ты любишь желтый. Мог бы сказать, что полубог и танрийский маршал и, как написал в последнем письме, мудак. Мог бы даже попробовать сказать, что я твой «друг», но разве можно в здравом уме претендовать на это звание? Друг не врет и не скрывает правду, как я.

Вот так издалека я пытаюсь извиниться. Не «прости, но». Прости. Точка. Я боялся, что ты не почувствуешь ко мне того, что я начал испытывать к те чувствовал к тебе с тех пор, как зашел в «Бердсолл и сын» и увидел женщину, ставшую воплощением цвета, света и радости в мире, который казался мне бесцветным, мрачным и паршивым. Но это не оправдание. Нет никаких оправданий тому, что я скрывал от тебя правду. Я слабак. Больше и нечего сказать.

Я плохой человек, и ты это прекрасно знаешь, но, покрайней мере, я могу твердо сказать, что стал лучше, познакомившись с тобой. Письма к тебе позволили мне стать лучшей версией себя – тем единственным способом, который мне доступен, ведь я, видимо, просто не умею говорить нужные слова в правильное время. А время с тобой – с настоящей тобой – боги, что тут скажешь? Какими словами точно описать бесценные моменты, которые ты подарила мне? Из-за тебя мне захотелось жить полной жизнью, а не просто проводить время, тревожась из-за собственной смертности (или ее отсутствия). Может, это не совсем хорошо, но это скорее благословение, чем проклятье, так что спасибо тебе, Мёрси, ты вдохновила меня стать лучше, чем я есть. Ты всегда была для меня Светсолл, что бы там ни молол по этому поводу мой тупой язык.

Ты как-то сказала, что у меня вместо сердца рапира, а в аппендиксе – угнетающий роман, но правда в том, что если бы кто-нибудь потрудился познакомиться со мной – ершистым и хрупким – поближе, они поняли бы, что мое сердце и душа всецело принадлежат Мёрси Бердсолл, лучшему человеку, которого мне выпала честь узнать.

Будь я смелым, я отправил бы тебе это письмо. Будь еще смелее – сжег бы его. Но я не смелый и никогда не был, в отличие от тебя, так что я сохраню его у сердца, неотправленное и непрочтенное, до дня своей смерти. Если умру. И – кто знает? Может, потом оно как-нибудь попадет к тебе – мои слова, как обычно, запоздавшие и никогда не стоившие ни крошки твоего внимания.

Надеюсь, однажды ты подаришь сердце какому-нибудь хорошему, достойному человеку, и сама в ответ будешь беречь его сердце. Но мало кто тебя достоин, так что закончу вот чем: живи счастливую жизнь, окружай себя людьми, которых любишь ты и которые любят тебя.

Твой друг

От чистого сердца

С любовью,

Харт.

Взгляд Мёрси скользнул с листка в руке к телу на столе и дальше, до точки, застывшей во времени, когда она сидела, одинокая и несчастная, в «Птичке», полагая, что друг не пришел. Только вот он пришел. Он все время был рядом, прямо перед ней, а она не смогла узнать его. Он сидел за одним с ней столиком, пил свой чай и с вызовом говорил, сверкая настороженными серыми глазами: «Может, во мне есть вещи, которые удивили бы тебя, Трупсолл,