Похоронные дела Харта и Мёрси - Меган Баннен

– Давай поговорим.

– Этот корабль отчалил, когда ты бросил маму.

Привратник лишь отмахнулся от этой претензии.

– Ну, раз я твой отец, извини. Будем говорить.

Харт обнаружил, что сидит на клене, на почти горизонтальной ветке, вторящей линии горизонта. Он знал это место. Это было его любимое дерево для лазанья, с него открывался прекрасный вид на западный сад. Ноги висели в воздухе, и Харт поболтал ими, сперва одной, затем другой, вперед-назад. Вокруг витал глинистый запах – запах вспаханного поля перед тем, как дедушка засеивал его. Харт не замечал, что Привратник сидит рядом, пока тот не заговорил.

– Я всегда думал, что, будь я настоящим отцом – нормальным, – мы бы шли сюда, когда ты хотел что-нибудь рассказать.

Харт осмотрел Привратника – тот до сих пор выглядел в точности как Билл. Потом поглядел на затянутое облаками оранжево-розовое небо.

– Я приходил сюда, когда мне хотелось поговорить с отцом.

– Я знаю.

Во рту у Харта стало горько, с языка летела желчь.

– Что ты здесь делаешь?

– Пребываю. А ты что здесь делаешь?

Харт хотел ответить, но не нашел слов. Посмотрел на сад и на знакомую линию горизонта за ним. Он знал, что дом стоит дальше и левее, за ореховой рощей. Он был дома. Но это ведь больше не его дом, верно? Тетя Пэтти давным-давно продала этот участок.

«Что ты здесь делаешь?»

Вопрос отозвался у него в голове, и ответ медленно всплыл на поверхность. Было и поле, и дом. Его дом. И боль. Ужасная боль. Харт открыл дверь и вернулся домой. Они все вернулись, все неприкаянные души, включая его собственную.

Бог подсел поближе. Харт замер, когда Привратник опустил ладонь ему на плечо, но не отодвинулся.

– Я задал тебе вопрос, Харт. Что ты здесь делаешь?

– Умираю, наверное, – ответил он, опустошенный и одинокий.

– Это обычно случается со смертными.

– Так я смертный?

– Ага.

Тут он вспомнил Мёрси, и с этим воспоминанием пришла боль. Он тут же пожалел, что не сможет забыть ее еще раз. Только вот он не желал ее забывать. Раз уж она вернулась в его память, он вцепился в нее и не отпустил. «Будто читаешь книжку без конца, – сказала она ему тогда. – Не важно, хорош ли сюжет, хочется, чтобы когда-нибудь все закончилось». Но она ошибалась. Теперь, когда мрачный, угнетающий роман его жизни подошел к концу, ему хотелось сделать так, чтобы история продолжалась.

Он плотно сжал губы, а потом снова заговорил с Привратником:

– Ну спасибо, что заглянул под занавес.

– Под занавес? – Привратник покачал головой. – Никогда не пойму, почему смертные считают, будто смерть – это удар топора, а не вода, медленно выкипающая из горшка.

– Если собираешься и дальше выражаться сраными стихами, лучше вообще рот не открывай. Знаешь, как ты делал раньше, целых тридцать шесть лет моей жизни.

– Тридцать шесть лет – это ерунда.

– Это точно.

– Хочешь сказать, твоя жизнь – ерунда? Потому что если так, то ты напрасно потратил тридцать шесть лет.

– Прости, что разочаровал. – Харт чуть не добавил «пап», но такая колкость была бы к лицу ребенку, а не взрослому человеку.

– Ты спросишь, почему я ушел?

– Нет.

– Жаль, потому что я все равно расскажу.

– Пошел ты.

Харт хотел спрыгнуть с дерева, но внезапно застыл, и не по собственной воле. Он не мог ни шевелиться, ни говорить. Оставалось только сидеть и слушать.

– Так вот, – продолжал Привратник, и когда он посмотрел на Харта, глаза его уже не были глазами Билла. Они светились холодным серым светом, они были бездонны и необъятны, как пасмурное небо. Бессмертные глаза, глаза бога, бесконечные и неизменные. – Я открываю дверь для душ, которые потеряли ключи или вовсе их не имели. Всегда открывал, всегда открою. Кроме одного раза. Всего один раз меня не оказалось рядом. И это повлекло за собой некоторые проблемы – четыреста семьдесят две проблемы, если точно – но я забегаю вперед.

Все пересекают порог, верно? Мне всегда казалось дико странным, что смертные каждый раз неприятно удивляются, когда обнаруживают, что умерли или отправились домой. В смысле смерть же повсюду. Умирают цветы, и люди по весне сажают их заново. Падают год за годом с деревьев листья и гниют. Падают замертво птички с небес; выпадают из гнезд птенцы, даже не успевшие расправить крылья. Любимая собака делает последний вдох, и у хозяина внутри остается дыра, будто это неожиданность, а не неизбежность.

Как люди ухитряются отворачиваться, и зачем им вообще это делать? Особенно когда дело доходит до заблудших душ. Почти каждый раз, когда я открываю одной из таких дверь, они сопротивляются. Они не хотят заходить, пускай и можно подумать, что из всех душ в мире эти были бы сильнее всего рады вернуться домой. Поэтому я размышлял, что такого в жизни, что никто не хочет умирать?

Так что я воплотился и попробовал сам, и первым делом выяснил, что жить – это больно. Столько разных видов боли. Я стукнулся пальцем ноги. Ты хоть представляешь, как это больно, когда ударишься пальцем?

Он посмотрел на Харта, и глаза его были уже не такими жуткими, но Харт не мог ни ответить, ни шевельнуться.

– Я постоянно был голоден. Я простудился и три дня пролежал в ознобе на гостиничной кровати. Но было еще что-то такое, еще больнее, чем когда пальцем ударишься, больнее голода и простуды. Я никак не мог уловить, что именно, но это чувство постоянно меня преследовало. Но даже оно меркло на фоне страданий, которые я видел вокруг – люди, выпрашивающие на улицах еду или деньги; люди, которые так болели, что не могли уже двигаться; люди, чьи мечты были растоптаны временем и судьбой. И все те ужасные вещи, которые выпустили в мир Старые Боги. Я подумал: если жить так трудно, почему люди не хотят оставить жизнь позади?

Так что я почти сдался и ушел, когда встретил твою маму в «Комиксах и играх Леннокса» в Арвонии, в Петтисвилле. Бывал там?

Конечно, Харт там бывал. Мама брала его с собой каждый раз, когда отправлялась в город, и хотя лишних денег не было, она бы могла купить ему столько выпусков про Грэйси Добро-с-кулаками, сколько он унес бы своими ручонками. Впрочем, Привратнику он не ответил: все еще не шевелился и не говорил.

– Она спорила с владельцем насчет Бога Войны и Бога Старого Ада. Конечно, тогда он назывался просто Ад, но мы, Новые Боги, и от него тоже избавились. В общем, они говорили про