Присвоенная - Марина Багирова

К несчастью, мой юный отец согласился. Из-за глупости. Ведь не мог же он быть равнодушным к своему будущему ребенку, пусть еще не зачатому и не рожденному? Ведь не мог же он не любить меня уже тогда? Конечно, из-за глупости. Я хочу думать именно так.

Он не сомневался в том, что получит желаемое, поскольку видел могущество своего «благодетеля». И он не был настолько наивен, чтобы не понимать — платить придется. Но тогда, в юности, эта цена не показалась ему непомерно высокой. Ему хотелось сразу наслаждаться всем тем, что только можно получить от судьбы. И лишь намного позже он понял, что наделал.

Он был еле жив от страха, когда ждал рождения своего первенца — моей старшей сестры Наталии, но старик не появился. Он был мертв от ужаса, когда через два года родился Павел, но леденящий кровь посетитель не пришел и за ним. Он узнал свой кошмар наяву, лишь когда родилась я.

Едва только увидев меня в крохотной колыбели, отец почувствовал, что час оплаты долга приблизился вплотную. Наконец, понимая, что откладывать более невозможно, он рассказал обо всем моей матери. И в какой бы ужас она не пришла от будущего своего ребенка, в какую бы ярость не впала от бездумного и бездушного поступка мужа — ничто не могло изменить прошлое. У них не было выбора. Неоткуда было ждать помощи. Они вынуждены были платить, ведь от гнева столь могущественного существа нет спасения, а теперь речь шла не только об их собственных жизнях, но и о жизнях моих брата и сестры.

И вот он — их неизбежность. Ярослав не видел своего кредитора долгих двадцать лет, но тот совсем не изменился — такой же старый и такой же молодой: с цепким взглядом черных как бездна глаз, резкой линией челюсти и неповторимой легкостью и грацией движений молодого спортсмена.

Его звали Дженоб, и он утомленно наблюдал за семьей Снеговых — за моей семьей, в то время, как я сладко посапывала в колыбели и не догадывалась, какие испытания готовит мне судьба. Не сомневаюсь, старик слышал мое дыхание и мог без препятствий уловить запах моей крови.

— Говорите, — равнодушно приказал пришелец, наблюдая за моей бедной красивой матерью, на лице которой были видны следы от размытой слезами туши и отсутствие сна. — Я вас выслушаю и смогу, наконец, перейти к делу. Говорите же…

— Это бессмысленно, — подавленно пробормотал отец. — Ты ее заберешь. — Моя мать всхлипнула, но под презрительно-насмешливым взглядом притихла и замерла в уголке дивана, будто сливаясь с ним воедино. — Я лишь хочу знать, для чего… ведь мне известна… специфика вашего отродья! — не выдержав перенапряжения, отец повысил голос.

— Незачем позволять себе грубости, — отозвался Дженоб спокойно, — поверь, я прощаю тебе твои слова в первый и последний раз. А что касается… специфики… люди с такой спецификой этим миром правят. Кому как не тебе это знать. Ведь благодаря нам бедный студент Ярослав Снегов получил жизнь, подобную этой! — он обвел взглядом роскошные хоромы и, неожиданно сверкнув глазами, прорычал, — Или ты уже забыл, как стыдился входить в мой дом?! Как не верил в существование прислуги, одетой в униформу?! Как боялся подойти к машине, которая стоила больше, чем все, чем владела твоя семья?!

Дженоб властно подошел к столу и, будто зная расположение всех вещей в доме, будто бывал здесь каждый день, нашел бар и вытащил бокалы вместе с бутылкой. Наполнил один из них вином, но пить не спешил.

— Дело в том, что добывать пропитание сейчас очень сложно, и даже мы вынуждены соблюдать осторожность, — он сделал паузу и с отвращением посмотрел на напиток, — Так уж случилось, что у моей дочери…

— У тебя есть дочь?! — не веря, воскликнула моя мать.

— Да, есть… но она больна. И больна уже давно, дольше, чем вы можете себе представить.

Дженоб смотрел на мою семью и, наверное, удивлялся, зачем он все это рассказывает. И все же, он продолжил, видя в их глазах такой неуместный сейчас интерес к его истории — к истории одного из древнейших существ на земле.

— Много лет назад я узнал, что есть люди, кровь которых имеет немного иной состав, чем у всех остальных. Они ничем не отличаются внешне, но для нас их кровь целебна. Ты, Ярослав, являешься лишь носителем гена, что вызывает эту особенность, и я очень долго ждал, пока у тебя родится ребенок, в крови которого проявятся нужные мне свойства.

— А что будет с моей дочерью потом? — спросил отец с дрожью. — Она выживет после… использования?

— Не знаю, и, если честно, — Дженоб встряхнул головой, — мне на это плевать. Ты знал, на что шел, теперь жалеть поздно.

— Я не…

— Хватит! — В старике вскипела ярость. Он очень устал от бесконечного ожидания, от непозволительной для себя злости, от того презрения, которое испытывал к Ярославу Снегову, — человеку, который отдал самое ценное взамен на глупые бумажки, и ему было невыносимо жаль, что придется ждать еще около двадцати лет, пока моя кровь созреет для… использования.

— Я сказал, что заберу ее, и сделаю это! Но не сейчас — когда придет время. Если она выживет — то вернется, хотя не советую поддаваться иллюзиям. А если нет… — Он помолчал, будто думая, стоит ли тратить время на утешение этих мерзких людей, — … у вас очаровательная старшая дочь и сын — очень похожи на мать. — Он холодно улыбнулся, но его комплимент не был воспринят.

— А что нам делать все эти годы? — впервые вступила в разговор Лидия, моя тетя, единственная, у кого получалось хоть как-то бороться со страхом перед этим монстром. — Как смотреть в глаза девочки и знать, что она станет уплатой долга?

— О, я уверен, об этом стоит спросить Ярослава — у него было достаточно времени, чтобы обдумать это, — старик откровенно насмехался, — А насчет того, что делать… Кормите вовремя, болеть не давайте, и следите, чтоб спала много. Остальное для меня не имеет значения.

Дженоб поставил на стол нетронутый бокал с вином, обернулся, собираясь идти, но потом, как будто вспомнив о чем-то, добавил:

— Дважды в год к вашей дочери будет наведываться мой сын. Он будет проверять состав ее крови и определит момент ее готовности. Когда он будет приходить, оставляйте его наедине с дочерью на один час и никогда не спрашивайте, что с ней случилось за это время. А если будет рассказывать сама — обрывайте на полуслове. Ясно?

Вот так я и стала чем-то вроде вещи, взятой в долг — неудобно, и со временем надо вернуть. Мне предстояло жить, не подозревая о своей ужасной судьбе. Хотя как я могла не подозревать, если в моей жизни был он… это чудовище в человеческом обличии.

— А как выглядит ваш сын? Как мы его узнаем?

Дженоб улыбнулся — все понимали, что вопрос очень глупый.

— Скажем так, при взгляде на него вы захотите упасть на колени.

И он не преувеличивал, поскольку так и случилось.

* * *

Наконец, в моем мире все встало на свои места. На все мучавшие меня столько лет вопросы были найдены ответы.

Наконец-то я поняла причину всеобщего ко мне равнодушия — они знали, что однажды за мной придут, и не хотели привязываться. Вот почему никто не обращал внимания на мои слезы, вот почему никто не любил меня. Они, наверное, с первых же дней даже старались не думать обо мне, как о родной. Воспринимали меня лишь как плату. Так было проще.