Портрет семьи - Наталья Нестерова

Люба встала и с большой неохотой покинула кухню.

— Чай из веника, сосиски несъедобные, мандарины по конкурсу… — бурчала она.

— Кира! Поедем домой, в Москву, а?

Он просил смущенно и трогательно. Волнуясь не как взрослый мужчина перед женщиной, а как мальчишка, набравшийся смелости первый раз попросить девочку: «Можно я тебя поцелую, а?»

Мне было так хорошо и счастливо, что хотелось продлить эти мгновения. В меня вселился проказливый бесенок противоречия.

— Почему ты решил, что мне здесь плохо и я соглашусь уехать?

Мое жеманство всеми воспринималось всерьез.

Олег не успел ответить.

— Потому что ты щеголяешь в жутком пальто и в валенках! — Люба снова оказалась на кухне. Никуда она не уходила, подслушивала за дверью. — Потому что питаешься отбросами! И медицина наверняка здесь отвратительная. Квартира эта убогая! Сколько тут градусов? У меня замерзли…

— Ты мне дашь слово вставить? — перебил ее Олег.

— Да ты только мычишь и слюни распускаешь!

Люба напрочь забыла, что несколько минут назад назвала Олега зверем.

— Похоже, Кира, — с раздражением проговорил Олег, — нам остается только в туалете или в ванной запереться, чтобы побыть наедине.

— Это одно и то же! — заявила Люба. — Видела я их удобства… Гавана!

— Что? — удивился Олег.

— Совмещенные горшок и ванна. У нас раньше называли Гавана — говно и ванна. В одном лице.

— Весьма познавательная информация! — с видимым раздражением произнес Олег. — Самое время молодость вспомнить. А время идет! — напомнил он.

— А ты резину тянешь! — упрекнула в ответ Люба.

— Девочки! Не ссорьтесь! — стараясь не смеяться, попросила я. — Люба, надень шубу, здесь действительно прохладно с непривычки.

Только она вышла, Олег схватил швабру, стоящую в углу, закрыл дверь и воткнул в ручку швабру. Забаррикадировался.

— Честно говоря, — признался он, — вариант, при котором ты не захочешь возвращаться в Москву, не приходил мне в голову.

Он почесал макушку, несколько секунд о чем-то думал, глядя в одну точку. И принял решение:

— В таком случае я тоже остаюсь.

— Надолго?

— Пока ты не передумаешь. Кира, должен еще раз объяснить тебе свою позицию. Ты можешь любить, не любить меня, ненавидеть, презирать… Но ты носишь моего ребенка, и мои права на него не меньше, чем твои. Я буду… ЗДЕСЬ, черт подери, заботиться о тебе, пока ты не родишь. А потом мы решим судьбу дочери.

— Иными словами, если бы на моем месте была другая женщина, ты бы поступил точно так же?

— На твоем месте уже была другая женщина. Не лови меня на слове! Нет! Тысячу раз нет! За другой женщиной я бы не побежал на край света, не бросил неотложные дела и старшую дочь в больнице. Довольна ответом?

Ручка в двери держалась на честном слове. Поэтому было достаточно небольшого усилия, чтобы швабра, ручка вместе с шурупами полетели на пол.

Люба толкала, как таран, Лешку вперед и твердила ему в спину:

— Мало того что твоя мать на сносях! Так она еще и больная на всю голову!

— Знаю! — Отвечая, Лешка выкручивал голову назад и вниз, тетя Люба росточком ему чуть выше талии. — Психоз беременных. Я уже сталкивался.

— Ты скажи! Ты скажи ей! — требовала Люба и толкала моего сына.

— Лешка, — спросила я. — Как Лика?

— Хоро… то есть мне необходимо, конечно, как можно быстрее оказаться рядом с ней. Но без тебя я не уеду! Цылодобово!

Люба протиснулась вперед. В шубе она опять напоминала круглую меховую игрушку.

— И я остаюсь! Буду жить в Алапаевске, на морозе! Какая ты после этого подруга, Кирка? У меня только с мужем наладилось, благодаря тебе, ехидне!

Я искренне обрадовалась хорошим изменениям в Любиной жизни, отметила про себя, что надо будет расспросить подробности. Но вслух попеняла:

— А самолет он тебе все-таки не дал?

— Просто не знал, — быстро нашлась Люба, — что ты будешь вести себя как опытная девственница!

— Как кто? — опешил Олег.

— Тетя Люба, — ухмыльнулся Лешка, — не будь вы богатенькой, могли бы неплохо зарабатывать, подсказывая реплики Жириновскому.

— Чихать я хотела на Жириновского!

Люба запахнула шубу и опустилась на табурет.

У этого табурета давно шаталась ножка, я предпочитала на него не садиться. Любино приземление, очевидно, было столь резким, что ножка не выдержала. Табурет под Любой с грохотом сложился, и она оказалась сидящей на полу.

Мы, Лешка, Олег и я, вначале невольно прыснули, а потом бросились ее поднимать.

— Ты не ушиблась? — спросил Олег.

— Не ударилась? — спросила я.

— Шуба защитила? — спросил Лешка.

Поднятая на ноги Люба олицетворяла укор, обиду и готовность к жертве. При этом была отчаянно смешна и мила мне до спазмов в горле.

— От синяков на заднице, — пафосно произнесла Люба, — шуба уберегла. А на сердце из-за тебя, — показала на меня пальцем, — кровосмешение!

Олег захохотал и согласился:

— Аналогично!

— Маман! — сказал Лешка. — Не поверю, что ты…

— И правильно сделаешь! — перебила я сына и подняла руки кверху. — Сдаюсь! Увозите!

Облегченно вздохнув, Олег тер ладонями лицо, словно его печали были маской, которую можно размазать и убрать.

Люба преобразилась мгновенно. Это была уже не повалявшаяся на полу дама в песцах, а деловая распорядительница:

— У тебя много вещей? Помочь собраться? Удобно, что мы уезжаем, не встретившись с хозяином? Как его отблагодарить?

— Хватит толкаться на кухне, — сказала я, — пойдемте в комнату.

Вещей у меня было немного. Большая часть приданое младенцу плюс бельишко. Все поместилось в два пакета. Я видела, что Любу подмывало брякнуть что-нибудь вроде невеста-то у нас не из богатых. Но Люба благоразумно молчала. Олег и Лешка сидели на диване и терпеливо ждали.

Вариант объяснений с Игорем в присутствии москвичей я отмела. Игорь будет смущен этой группой захвата, да и к присутствию в его квартире посторонних относится болезненно. Я решила написать письмо. Ушла в маленькую комнату и некоторое время отсутствовала. Вернулась с исписанным листочком. По лицам поняла: всем интересно содержание. Я протянула записку Олегу. Люба посчитала это знаком позволения, подошла к Олегу и заглянула в текст. Лешка развел руками: если всем можно, то и мне, пристроился третьим.

«Дорогой Игорь! Я уезжаю так же внезапно, как и приехала. Извини, что не объясняю всех обстоятельств, сделаю это по телефону или в письме.