Любовь без границ - Джоанна Троллоп

Марк писал: «Я лишь хочу, чтобы ты знала: я тебя любил и люблю. Жаль, что у этого нет будущего».

С горьким смешком Кейт скомкала листок.

— Ты была не права, Джосси. Мусорный бак — слишком приличное место для этой мерзости.

Джосс обвела взглядом комнату. По всем стенам на гвоздях висели металлические «плечики» с одеждой Сони и платьями ее дочерей. (Единственный шкаф она любезно опорожнила для Кейт и на все протесты отвечала одно и то же: «Я учусь жить среди людей».)

— Ты не можешь вечно здесь оставаться.

— Хелен зовет меня к себе.

— Вот еще! С чего вдруг ты обязана жить с Хелен?

— Не обязана.

Помолчали. По так и не исчезнувшей привычке Джосс разглядывала Кейт словно со стороны. У той уже был почти приемлемый вид — на лице оставался только намек на синяки.

— Проблема в том, — заговорила Кейт, не отрывая взгляда от своих рук, — что для Хелен все это обернулось сильным потрясением. Потихоньку (чтобы другие не думали, будто я здесь на особом положении) забегает на меня взглянуть, словно я была счастливым талисманом, но обманула ожидания и теперь подобная участь грозит и ей. — Она подняла глаза. — Я совсем не желаю, чтобы ты тоже делала из мухи слона. Это был всего лишь эпизод, и если быть до конца честной, я знала, что этим может кончиться.

У Джосс не было ни малейшего желания выслушивать подобные откровения. Торопливо чмокнув Кейт в щеку, она положила на кровать Сони сладости, припасенные для ее детей, и ускользнула на улицу, где прикованный цепью к фонарному столбу коротал время велосипед (Джеймс купил его в магазине подержанных товаров).

При виде Хью близнецы потеряли дар речи, только таращили круглые глаза, словно он мог в любую минуту раствориться в воздухе. Зато потом они набросились на него с таким яростным восторгом, что объятие превратилось в общую свалку. Это помогло Хью справиться с собственной немотой. Кое-как отбившись, он двинулся в сад, волоча на каждой ноге по мальчику, но там все началось снова, и его щекотали, тузили и мяли, пока он не запросил пощады.

— Ты гостил у Джосс! — обвиняющим тоном сказал Джордж.

— Да вот… заглянул к ней на пару недель, — повинился Хью.

Он схватил обоих в охапку и изо всех сил прижал к груди. Они тотчас перестали барахтаться, только повторяли шепотом: «Папа… папочка… папуля…»

— Ой, он плачет! — сказал Эдвард.

— Ничего подобного! — запротестовал Хью.

— Вот же слезинка!

— Это от радости. Я по вас ужасно соскучился.

— От радости не плачут, а смеются, — объявил Джордж тоном умудренного опытом человека.

— От очень сильной радости как раз плачут.

— А мы плакали от горя, — сообщил Эдвард. — Хотели пойти с Джосс, но Сэнди не пустила.

— Джосс хорошая, правда?

Оба дружно закивали.

— Мне она тоже ужасно нравится, — не совсем искренне сказал Хью. — А теперь — к делу! Ну-ка поцелуйте папу.

Щеки у них были круглые, упругие, горячие и мокрые. Зацелованный чуть не до смерти и до смерти счастливый, Хью решил, что английский подход, пожалуй, не самый лучший и что надо бы переключиться на итальянский, где отцы без всяких обнимают и целуют своих сыновей.

Из дома вышла Джулия с подносом, полным всякой вкусной всячины к чаепитию. Хью поднялся, по-прежнему обремененный своей живой ношей.

— Идите-ка помочь маме.

— Чево-о?! — протянул Эдвард пренебрежительно. — Мальчики мамам не помогают.

— Где ты этого нахватался? — удивился Хью. — Ну-ка, быстро! Возьмите у мамы поднос, поставьте на стол, а когда она сядет, подложите ей под спину подушку.

— Вот еще!

Наступила немая сцена, потом Джулия заметила:

— У нас тут много перемен.

— Если вы сейчас же не начнете помогать маме, я вас отправлю по кроватям, как маленьких.

Надувшись, близнецы потащились к Джулии. Начался перестук толкаемых кружек. Джордж уронил на пол тарелку с печеньем.

— Уронил — собери, — строго сказал Хью.

Мальчик с вызывающим видом прошелся по печенью.

— Ну, как хотите. — Хью подхватил его под мышку. — Будете наказаны, как малолетние хулиганы.

Джордж ударился в рев, к которому тут же присоединился Эдвард.

— Послушай, — встревожилась Джулия, — накажи их как-нибудь иначе, чтобы оставались поблизости от тебя.

— Они и будут поблизости, а меня увидят через окно детской.

Он зашагал через лужайку, неся под мышкой Джорджа, а Эдварда волоча за руку. В доме (то есть вне поля зрения Джулии) рев сменился хныканьем, но Хью неумолимо шел вперед. В детской он подтолкнул каждого к своей кроватке.

— Стыд и срам! — сказал он с возмущением, хотя всем сердцем жаждал обнять их и простить.

Близнецы дружно уперлись взглядом в пол.

— Сидите здесь, думайте над своим поведением и исправляйтесь, а минут через десять я, быть может, позволю вам выйти и попросить у мамы прощения. Тогда начнем все сначала.

Теперь так же дружно они сунули в рот по пальцу.

— И ни шагу за порог без разрешения! Ждите моего сигнала.

Он спустился в сад, где обеспокоенно ожидала Джулия.

— Я им сказал, что выпущу, когда они хорошенько подумают над своим поведением, — минут так через десять. Это даст нам шанс кое-что обсудить. Во-первых, прости…

— Не извиняйся, — перебила Джулия.

На ней были джинсы и розовая трикотажная рубашка, которые Хью помнил еще с первого свидания. И очки.

— Мне безумно хотелось вернуться, — признался он.

— Правда? — Джулия устремила на него взгляд огромных, увеличенных толстыми линзами глаз.

— Ты не думай, не только из-за мальчиков. Мы с тобой друг другу подходим и вроде всегда ладили.

Усевшись в кресло, стоявшее самую малость в отдалении (Хью задался вопросом, что тут важнее, «в отдалении» или «самую малость»), Джулия обеими руками приподняла волосы и позволила им выскользнуть — гладко, волной. Она так ничего и не сказала.

— Мне в самом деле очень жаль, — продолжал он. — Не потому, что мои несчастья и чувства были надуманными. Для меня они были реальны. Были. Теперь это уже несущественно. Все как-то… перемололось, что ли. Это хорошо, жаль только, что тебе пришлось перемалывать все вместе со мной.

— Твое последнее письмо…

— Оно еще из той, несчастной, эры. Надеюсь, ты его сожгла?

— Что-то вроде того. Ты писал его всерьез?

— Думаю, уже нет, скорее по привычке. Знаешь, что странно? Сейчас я бы не мог написать ничего подобного, если бы даже и постарался. Шелуха свалилась, осталось главное: я люблю тебя и, если позволишь, вернусь домой.