Гнездо для стрекозы - Юлия Климова

О Марии Ильиничне я знала немного: она считала себя страстной натурой, любила поэзию, обожала покер, и у нее был мужчина, доктор филологических наук, – «усатый дед, не терпящий возражений», так его заочно представила Симка.

– Не волнуйся, вы точно сладите, потому что мы с прабабушкой почти одинаковые, – успокоила меня подруга, когда мы подъехали к дому. – И потом, она у меня замечательная.

– Ты любишь собак, поэзию или покер? – с иронией осведомилась я.

– Ни то, ни другое, ни третье. Я люблю жизнь!

При Симке я старалась держаться и не раскисать, но больше всего хотелось остаться одной в какой-нибудь маленькой комнате, чтобы опять обнять себя за плечи и ходить, ходить из угла в угол в надежде, что воспоминания уйдут и прекратят меня мучить. Я чувствовала: они уже почти подкрались к сердцу. Практически каждую минуту я мысленно возвращалась в квартиру Шелаева, и мне мерещилось, будто Клим прикасается к моим рукам, бедрам, плечам, шее… Я помнила его гладкую кожу, напряженные мышцы, пронзительный взгляд, нежность и нетерпение… Я помнила фразы Клима, шорох рубашки, часы на тумбочке, теплую улыбку и голос Лизы…

С какой скоростью месть превратилась во что-то другое… И как можно простить себе это? Почему же в тот момент я стала безвольной, согласной на все и даже желавшей близости? «Клим теперь смеется надо мной? Он без проблем уложил в постель одну из Ланье. Он рад? Да, наверняка, и сожалеет только о том, что Эдита Павловна о случившемся не узнает».

Прабабушка Симки оказалась именно такой, как я себе представляла. Худая, высокая, с коротко стриженными седыми волосами, голубыми глазами, тонкими губами, острым подбородком и цепким взглядом. Ее лицо избороздили морщины, но это никак не влияло на общее впечатление – каждая морщина находилась на своем месте и с гордостью сообщала о прошедших годах, радостях и горестях. Одета Мария Ильинична была экстравагантно и ярко: длинная юбка до пола с орнаментами и бахромой, свободная кофта желтого цвета и зеленые махровые тапочки с большими помпонами.

– Ну, здравствуй, беженка, – произнесла она, посмотрев на меня с улыбкой. – Я знаю, в таких историях всегда виноваты мужчины, признавайся, что произошло?

– Здравствуйте, – ответила я и вздохнула.

– Прошу тебя, – протянула Симка, – не мучай Настю вопросами. Мы же договаривались. Дело вовсе не в мужчине, а…

– Да-да, – перебила Мария Ильинична, – помню, что ты мне рассказывала, но позволь, я останусь при своем мнении. Уверена, в этой истории не обошлось без рокового красавца.

Симка толкнула меня в бок, мол, не обращай внимания, сняла куртку и повесила ее на крючок. Из комнаты вышли два большущих белых пуделя (они действительно были пострижены под Артемона), сели и стали смотреть на меня.

– Максимилиан и Кристофер, – представила своих любимцев Мария Ильинична.

– Анастасия Ланье, – представилась я.

– Они добрые, – сообщила Симка.

Трехкомнатную квартиру Марии Ильиничны нельзя было назвать большой и просторной. Маленькие комнаты, старая массивная мебель, узбекские ковры, огромное количество всевозможных горшков с цветами, перегородки и бархатные шторы скрадывали пространство и уменьшали свет. Пахло цветами и восточными пряностями. Симка говорила, что Мария Ильинична уже много лет отказывается менять жилплощадь на более просторную, а также не разрешает трогать ее мебель. «Отец сто раз предлагал, но она ни в какую. И меня это радует, здесь прошло мое детство».

У Марии Ильиничны часто болели суставы, но она все же оставалась «бодрой женщиной с устойчивой жизненной позицией», так она говорила о себе. Ее подтянутость объяснялась просто – прабабушка Симки в молодости была балериной, долго преподавала и лишь в семьдесят лет «решила пожить для себя»: «Мои дорогие, на свете слишком много мужчин, а я уже не в том возрасте, чтобы игнорировать этот факт. Так можно ничего не успеть!» Она шутила и при этом оставалась верна своему доктору филологических наук.

Я чувствовала себя неловко из-за того, что вторглась в жизнь Марии Ильиничны, и надеялась найти работу и снять комнату. «Расслабься, – улыбнулась Симка. – Бабушка сказала, что ты ей очень понравилась». Свою прабабушку она называла и считала бабушкой, потому что именно Мария Ильинична возилась с ней в детстве и сейчас была как подруга.

Моя комната – небольшая и уютная – после холодных хором дома Ланье показалась самой лучшей на свете. Пропитавшись поддержкой Симки, проводив ее до остановки, пообещав держаться, выпив чаю с Марией Ильиничной, я разобрала сумку и наконец-то позволила себе слезы. Я плакала тихо, сотрясаясь всем телом, разрезая ночь с Климом на мелкие кусочки, в душе кружили такие непокой, стыд и злость, каких еще никогда не было. И утешала я себя только тем, что больше никогда, никогда не увижу Шелаева. Мы просто нигде уже не могли пересечься, я собиралась жить просто и скромно, без ресторанов с огромными зеркалами в золоченых рамах, без больших напольных ваз с метровыми розами, без меню с блюдами из морепродуктов и прочего, прочего, прочего.

– Мы больше не встретимся, – проговорила я вслух и с удовлетворением отметила, что сердце бьется ровно. Но потом я все же подскочила и принялась метаться по комнате, прогоняя настойчивый образ Клима. – Мы больше не встретимся… это хорошо… теперь неважно, что он думает обо мне… я начну новую жизнь… А как же портрет мамы?

Мобильник загудел, я подошла к столу и взяла его – звонил Матвеев. Сейчас я не была готова к общению с кем-либо, но все же ответила.

– Добрый день, Анастасия.

– Здравствуйте.

– Я хотел узнать, понравился ли вам и Симе вечер. Вчера…

– Я ушла из дома Ланье, – перебила я Матвеева, выдвинула стул и села. Подперла щеку кулаком и уставилась в окно – на провода и макушки деревьев. Максим звонил не случайно и не из вежливости, он понимал, что вчера произошло, беспокоился и желал убедиться, что у меня все в порядке. Не было никакого смысла скрывать от него правду, тем более что мне стало гораздо легче, когда я услышала ровный голос Матвеева.