Из моего окна - Ариана Годой

Нет, нет, нет.

Джошуа, нет.

Все проплывает перед моими глазами. Что я сделала не так? В чем облажалась? Почему, Джошуа? Чувство вины наполняет мое сердце. Мне никогда, никогда не приходило в голову, что он может сделать что-то подобное. Он не выглядел подавленным, он не… Я…

Когда я прибегаю к его дому, мимо на полной скорости проносится скорая помощь, и я падаю на колени в снег. Соседи Джошуа укрывают меня пальто. Я держусь за грудь, судорожно дыша.

Мама обнимает меня сзади.

– Девочка моя, с ним все будет в порядке.

– Мама, я… Это моя вина… Я не общалась с ним… Он… – Я не могу дышать, не могу перестать плакать.

Дорога в больницу на такси прошла в тишине, было слышно только мои рыдания. Положив голову на колени моей матери, я молю, умоляю, чтобы он выжил. Этого не должно было произойти, это страшный сон. Мой лучший друг не мог этого сделать, мой Йоши…

В больнице я бегу к родителям Йоши, они разбиты, глаза опухли, на лицах боль. Они начинают плакать, как только видят меня, и я плачу вместе с ними, обнимая их.

Вытирая слезы, я отхожу.

– Что случилось?

Его мама качает головой.

– После встречи Нового года он ушел в свою комнату, мы много раз звали его, я подумала, что он уснул, и пошла посмотреть… – Голос срывается, на лице боль. – Он принял столько таблеток, он был так бледен. Мой сыночек… – Ее муж приобнимает ее. – Мой сыночек будто умер.

Так трудно видеть их страдания и боль, ощущать их отчаяние и чувство вины. В чем мы облажались? Чего мы не увидели? Может быть, во всем, а может, ни в чем. Джошуа, может быть, пытался нам показать или не пытался, так или иначе чувство вины пожирает нас.

Самоубийство…

Почти запретное слово, которое никто не упоминает, о котором никто не любит говорить, это неприятная и неудобная тема, но действительно есть люди, которые решают покончить со своей жизнью. Я, например, никогда об этом не думала, мне казалось, это происходит с другими и никогда не случится с моими близкими.

Я не думала, что Джошуа сделает что-то подобное.

Пожалуйста, Джошуа, не умирай, умоляю я с закрытыми глазами в приемной. Я здесь, я никогда не уйду, я обещаю, пожалуйста, не уходи, Йоши.

Проходят минуты, часы, я теряю счет времени. Доктор выходит, и от выражения его лица сердце сжимается в груди.

Пожалуйста…

Доктор вздыхает.

– Парню очень повезло, мы сделали промывание желудка, он очень слаб, но стабилен.

«Стабилен»…

Меня накрывает облегчение, и я настолько обессилена, что, если бы не мама, держащая меня, я бы снова упала. Доктор говорит о том, что стоит направить его в психиатрию, и многое другое, но я просто хочу увидеть его, убедиться, что он в порядке, что он никуда не ушел, поговорить с ним, уговорить его никогда больше так не делать, попросить у него прощения за то, что перестала с ним общаться и не пыталась все наладить.

Может быть, если бы я… он бы этого не сделал…

Может быть.

Доктор говорит нам, что Джошуа будет всю ночь без сознания и что мы можем пойти отдохнуть и вернуться утром, но никто не уходит. Мама выделяет нам свободную палату для отдыха, она давно работает в этой больнице, ее все знают и уважают.

Я кладу голову на мамины колени, и она гладит мои волосы.

– Я же говорила, что с ним все будет в порядке, детка. Все будет хорошо.

– Я чувствую себя виноватой.

– Это не твоя вина, Ракель. Нечего себя винить, просто будь рядом, помоги ему справиться с этим.

– Может, если бы я не перестала с ним общаться…

Мама перебивает меня.

– Ракель, пациенты с клинической депрессией не всегда показывают, что чувствуют, они могут выглядеть счастливыми, даже если им плохо. Очень трудно помочь, если они не просят о помощи, и иногда они не видят смысла в том, чтобы попросить о помощи, потому что считают, что их жизнь потеряла смысл.

Я ничего не говорю, просто смотрю в окно, как падает снег. Мама гладит меня по щеке.

– Поспи немного, отдохни, это была тяжелая ночь.

Глаза горят от слез, я закрываю их, чтобы попытаться немного поспать, забыться, простить себя.

– Ты упадешь! – кричит мне снизу маленький Джошуа. Я забираюсь на дерево.

Я показываю язык.

– Тебе просто обидно, что ты не можешь поймать меня.

Джошуа скрещивает руки.

– Конечно нет, а еще мы договорились, что деревья не считаются, обманщица.

– Обманщица? – Я бросаю в него ветку.

Он уклоняется от нее.

– Эй! – Он смотрит на меня убийственным взглядом. – Хорошо, перемирие, спускайся, и мы сыграем.

Я осторожно слезаю с дерева, но когда оказываюсь перед Джошуа, он касается меня и убегает.

– У-у-у-у-у! Теперь ты лови меня.

– Эй! Это обман.

Но он будто не слышит, и мне не остается ничего, кроме как преследовать его.

Я просыпаюсь от того, что кто-то сжимает мои плечи и разрушает приятный сон, полный игр и наивности. Мама улыбается мне с чашкой кофе в руке.

– Карамель маккиато.

Мой любимый.

Я вспоминаю Ареса и наше первое свидание в больнице. Я не решилась позвонить ему, потому что знаю, он примчится ко мне, а я не хочу испортить ему Новый год. Я знаю, что это меньшее, о чем можно думать в такую минуту, но не хочу втягивать еще кого-то в эту горькую ситуацию.

– Он уже проснулся, его мама и папа только что навестили его. Хочешь войти?

Сердце сжимается, в груди печет.

– Да.

Ты справишься, Ракель.

Моя рука дрожит на дверной ручке, но я поворачиваю ее и вхожу. Я смотрю в пол, пока закрываю дверь за собой. Когда я поднимаю взгляд, сжимаю челюсть, чтобы заглушить рыдания.

Джошуа лежит на белых простынях, на правой руке капельница, он такой бледный и слабый, что кажется, может сломаться в любой момент. Ее медовые глаза находят мои и наливаются слезами.

Я быстро подхожу к нему и обнимаю.

– Идиот! Я очень тебя люблю. – Я зарываюсь лицом в его шею. – Прости, прости меня, пожалуйста.

Когда мы перестаем обниматься, Джошуа отводит взгляд, вытирая слезы.

– Мне нечего тебе прощать.

– Джошуа, я…

– Я не хочу твоей жалости. – Его слова удивляют меня. – Я не хочу, чтобы ты чувствовала себя обязанной быть рядом со мной только потому, что это случилось.